Человек свободный.

      Оставалось немного. Скоро начнётся последний акт. Лука это уже решил.       Про Генри он больше не слышал и не искал его. Кто знает, где он сейчас? В тот момент он был и не нужен.       После того мордобоя прошло два часа, Лука знал точно: на круглых часах городской библиотеки короткая стрелка находилась на четвёрке. Этот старинный механизм украшает здание уже неизвестно сколько лет. Красиво и практично.       — Чёрт, жаль, что у меня нет наручных… Было бы проще.       Присев медленно на скамейку автобусной остановки, псих попробовал надавить на грудь, дабы проверить уровень плачевности ситуации и оценить своё состояние. К сожалению, она откликнулась острой болью, и оставалось только надеяться, что это просто огромные гематомы, а не поломанное ребро (или даже рёбра). На лицо Лука даже и смотреть не хотел: боялся, что его и без того сухие и не очень привлекательные черты стали окончательно мерзкими, с подтёками и прочей неприятностью.       Тут отвлёк шум на площади. Там открылись небольшие лавки с какой-то мелочёвкой, формируя своеобразную ярмарку. Всякие поделки, одежда ручной работы, самодельные фигурки… Луке это было всё не нужно, но ради интереса он решил понаблюдать издалека, со своего местечка, раз уж ноги пока что противились идти, совсем недавно, впрочем, отмотав километр после потасовки. Вот что может творить шок и потрясение…       На этой небольшой площади овальной формы около библиотеки, окружённой тонкими деревцами, было раскрыто семь лавок, лишь одна из которых привлекала наибольшее внимание и накапливала вокруг толпу, что было удивительно для обычных будней. В остальных же было максимум два человека. Всех заворожили выполненные из дерева фигуры, состоящие из мельчайших деталей, а сам материал был прекрасно обработан. Всякие фигуры животных, птиц и даже людей красовались рядами на полках лавки. Были и другие не менее интересные вещи, но отчего-то их никто не брал. Подумав и протерев полукрасное от царапин и подтёков лицо рукавом в надежде хоть немного исправить ситуацию, Лука решил от скуки подойти именно к таким непопулярным прилавкам. Идти в толпу, конечно, было незачем.       — Почему бы и нет? Может, увижу что-то действительно стоящее, попродаю глаза. Всё равно я пока что не в состоянии идти до са́мого дома родителей. Подождут, никуда не денутся.       В крайней лавке, с которой собирался начать своеобразный обход Сато, тучная женщина как раз обслуживала мужчину средних лет, а тот оплачивал несколько вещиц: серьги ручной работы, вязаную кофту и какую-то цепь с подвеской. Выглядел он как-то неловко и чопорно, движения его казались неуверенными.       — Спасибо за покупку, счастливого дня!       — Да, да… Ох, как хорошо, что я купил подарок и почти не опоздал… — мужчина бубнил себе, спешно складывая эти поделки в карман пиджака.       Но одно его неосторожное движение — и цепочка уже летит из рук, еле задев карман. А мужчина даже и не заметил оплошность, в спешке направляясь к своей припаркованной машине.       — Оу, — Лука поджал губы, подождал, пока машина уедет и не заметит ли кто на земле блеск, и вальяжно подошёл к упавшей вещице.       Наступив на цепь и закрыв её подошвой, он медленно наклонился и начал перевязывать шнурки. Огляделся мельком — никто и не думал смотреть на него.       — Как хорошо быть наблюдательным и как плохо торопиться… — промямлил Лука мудрость и, докрутив узел, быстро взял цепочку с маленькой полупрозрачной подвеской и одновременно выпрямился, кладя ту в небольшой карман кардигана.       Зачем ему эта безделушка, он и сам точно не знал. Возможно, через пять минут выкинет в урну, а может, отдаст кому-нибудь.       Стал накрапывать дождь, и Лука решил поскорее пойти под крышу близлежащей автобусной остановки. Там как раз никого не было, можно было спокойно посидеть на лавке и подумать (а думать было о чём). Дойдя с надвинутым от моросящего дождя по глаза кардиганом, по своей обычной привычке Сато начал говорить вслух, как только поудобнее улёгся на жёсткое дерево, положив руки под голову:       — Погода так мешает, просто жуть. Дождь всё портит. Если он не закончится хотя бы к девяти вечера — придётся всё отложить… Тц, бесит. Ничего же не будет гореть, если промокнет!       В ответ капли стали падать чаще, бьясь о прозрачный навес. Они как будто назло показывали, что утихомириваться не собираются.       — Очень надеюсь, что они не уедут раньше времени. Если верить миссис Ландер, то у меня есть ещё день. Иначе, что мне делать? Всё насмарку? С другой стороны, прежде всё складывалось нормально. Что ж, увидим. Ха-ха, представляю их лица, пока они будут в агонии… — Луку уже унесло в грёзы. Обычно за ними следует очередной приступ. — Интересно, они подумают обо мне перед смертью?       Вспомнил — и начали слышаться искажённые почти до неузнаваемости голоса родителей, поэтому Лука зажмурился, перевернулся на другой бок и заткнул уши. Но как это может помочь от внутреннего, от того, что порождает сам мозг? Просто машинальная бесполезная защита.       Стало хуже: поплыли размытые моменты-воспоминания из детства, школьных будней… Вот женщина что-то кричит, затем приходит мужчина и тоже начинает яростно говорить, размахивая руками. Потом всё резко затихает, в ушах звенит. Звон недолгий, но мерзко пронзительный, как ультразвук для собаки. В следующем «кадре» Лука уже сидит за партой в тёмной, пустой комнате, вокруг никого, и только существо с идеально круглой головой и четырьмя выпученными глазами с косым силуэтом парит перед парнем. Оно тоже ругается, но не кричит.       — Здравствуй, здравствуй, здравствуй. Ты такой разный, разный! Ты когда-нибудь считал сколько тебя в тебе? — начинает молоть ерунду существо. Лука молчит и не реагирует. — Невозможно ни о чём договориться… Что вылупился?! У меня есть что-то. Пойдём, я покажу тебе весь мир! Я тебе покажу… Покажу. Всё-всё покажу.       Но картина вновь меняется: это смесь реальных звуков дождя, психоделики и давно забытой музыки с вечеринки. Теперь Лука стоит в самом центре гостиной, где проходит вечеринка подростков, а в руке у него бутылка с отколотым горлом. Все окружающие занимаются своими делами, сливаясь в неподвижную человеческую смесь, Лука словно отделяется от них. Внизу, под ногами Луки, валяется кровавое тело, а сам он, оказывается, стоит на чьём-то куске мяса. Но вот через толпу проталкивается знакомое лицо, пока Лука бездумно смотрит вниз, на расплывающийся, как зыбучий песок, пол. Этот человек — Генри — выбивает бутылку и исчезает в синей дымке.       Потом всё стало очень ярко, как будто в Раю, послышался отдалённый звук приближающегося поезда, его долгий гудок. Создавалось полное ощущение того, что этот поезд едет всё ближе, и проезжает в конце концов прямо около Луки. Поравнявшись, чудо техники издаёт второй гудок, резкий и пронзительный, вместе с которым опять появляются шепотки, от чего Лука резко распахивает глаза. На его лице перекошенная улыбка, а руки дрожат. Он стал ещё бледнее, чем обычно.       — Как есть хочется опять… — неожиданно и некстати осознал Сато, глубоко выдыхая. — И в горле пересохло.       Псих с измученным лицом посмотрел на библиотечные часы — уже седьмой час. Получается, что он пробыл в трансе больше двух часов. Лука очень удивился, ведь это был антирекорд. Последний продолжительный приступ был полгода назад, когда его жутко вывели из себя парочка врачей. Тогда он не мог сдержаться и был максимально агрессивным, позже вернулся в обычное состояние не без помощи других врачей и кучи таблеток.       — Похуй, ещё поспать успею. Рано пока что… — уведомил не пойми кого Лука и тут же отрубился снова.       Провалявшись ещё до позднего вечера на остановке, как бомж, Лука встал, решив, что больше нельзя терять время. Он направился из центра города к западной окраине, где, он надеялся, всё ещё находились его ненавистные родители.       Дождь давно закончился: только запугал своей кратковременной силой; остались тёмные облака и мелкие лужи, в которые уже попала грязь с дорог и мелкие букашки. Настроение, несмотря на беспросветную пасмурность, которая, если сказать по правде, так и была с момента побега, было хорошее и Лука даже улыбался вплоть до пункта назначения.

***

      Дом, где последнее время жили всего лишь двое супруг — Элин и Исао Сато — был невзрачный, как его и помнил некогда бывший пациент больницы. В окнах света не было, в округе тишина.       В час ночи всё было безмолвно, только деревья скрипели немного от ветра.       Лука Сато обошёл окружным путём всю улицу Брюшези, чтобы ненароком не попасться на глаза каким-нибудь никтофилам. Всё внутри у парня сжималось, на лице неизменно, ещё за квартал отсюда, была глупая улыбка.       Он осторожно, ползая вдоль невысоких заборов по периметрам домов, добрался до окон первого этажа; потом во всех них заглянул, потом подставил скрипучую лестницу (как удобно — она стояла у стены гаража) и, постоянно сжимаясь в напряжённую струну и пытаясь слиться с каркасной стеной, осмотрел и второй этаж. Соседние дома не подавали признаков не спящих в себе жителей.       Найдя неплотно закрытое окно на этом втором этаже, он тихо залез в дом. Когда оказался на подоконнике — грациозным движением ноги отодвинул немного в сторону от окна лестницу, просто на всякий случай. Сердце его билось от предвкушения и страха, но это волнение ничем внешне не выдавалось.       И блудный сын, ступивши на деревянный пол, целиком оказался в доме, где прожил восемнадцать лет с родителями. Тут создано много воспоминаний, в основном, негативных. Но, вдохнув-выдохнув, Лука Сато не дал всяким мыслям себя отвлекать. Ему не нужны были сейчас осечки.       — Ох!.. — Лука успел зажать рот, когда наступил случайно на что-то мягкое. В темноте было плохо видно, но он быстро сообразил, что это всего лишь ковёр. Как и в ночь побега, сейчас он мог испугаться любого шороха.       Всё было знакомо: те же ковры, мебель и даже вещицы на полках. Как будто четыре года здесь прошли за день, или время вообще заморозилось. Луке, однако, не было приятно вновь лицезреть эти виды, так как они сразу ассоциировались с плохими воспоминаниями. Например, именно в этой комнате, куда он забрался, его впервые ударил отец, когда к ним приходил социальный работник… Тогда и он, и мать были сердиты на своего сына. Миссис Сато потом тоже не побрезговала приложить руку.       Сато делал максимально мягкие и короткие шаги, чтобы ступени не заскрипели. Нужно было добраться до спальни мистера и миссис Сато, что располагалась на первом этаже, и проверить, дома ли они вообще. А быть застуканным в планы Луки не входило: он уже был так близок к грандиозному финалу. Но даже если он будет замечен, то выкрутится, благо не впервой.       Наконец спустившись, парень проверил, на месте ли родители. К счастью, да. Тогда он, восторженный, пошёл на кухню, повернул ручки газовых кранов на плите так, что огонь не зажёгся, но сам газ пошёл и вместе с ним плита защёлкала — это было как бы начало, то, отчего огонь может всполыхнуть быстрее и обширнее, скорее всего даже со взрывом. Ведь Лука собирался всё сжечь.       Вдруг сзади, когда парень открыл шкаф с алкоголем (в качестве горючей смеси для поджога), раздался грубый голос:       — Опачки! Это что ты тут, психопат, делаешь, интересно? А?       Лука так и замер с держащейся за ручку шкафа рукой, спиной к голосу. Потом он лихорадочно быстро соображал, что делать в этой замечательной ситуации:       — Чтоб ты сдох, дорогой. Лежал бы себе дальше — всё было бы лучше. Я же не шумел! Неужели это щёлканье, будь оно неладно, тебя разбудило? Ладно… Не важно. Уже не важно. У меня всё равно сейчас только один выход.       И человек, сбежавший из психушки, убивший пятерых людей, пробовавший наркотики и собирающийся спалить дом с людьми, быстро вытащил первую попавшуюся бутылку и хлопнул дверцей: что он, зря полез за ней, что ли? Потом он отставил в сторону эту стекляшку и тихо, так, что дрожали только плечи, засмеялся, поворачиваясь лицом к своему родителю.       — Давно не виделись, сынуля.       — Надеюсь, что это моя последняя встреча с тобой. А где же мамаша? Я бы хотел вас обоих… впрочем, не важно! Много знать тебе нельзя, — угрожающе спокойно заговорил Лука, прищурился. Мужчина нахмурил брови, отчего его азиатские глаза (он был японцем, оттого и фамилия — Сато) стали чуть ли не просто чёрными полосками. — Но, хотя, пока что она мне не нужна и, более того, будет мешаться. Давай пока что с тобой разберёмся. Наедине.       — Что ты, чёрт побери, собираешься сделать? И почему сбежал из психушки?! — повысил голос отец, а парень брезгливо зажмурился и цыкнул от этого шума, который явно привлечёт мать.       Лука Сато и не собирался отвечать на вопросы — много чести. Ему было неприятно говорить с отцом, поэтом смотрел на него высокомерно. Мистер Сато тоже, кажется, питал такое же нежелание возиться с сынком.       И вот они, похожие друг на друга и внешностью, и взаимной неприязнью, стояли в напряжённой тишине, ожидая следующие действия друг друга. Но никто не спешил. Между ними негласно возникла схватка, в которой победит только один. Лука не сомневался, что сможет устранить этого уже не молодого, с сединой и неспортивным телом мужчину.       И он «напал» первым, с безумным выражением лица. Неаккуратно поставив бутылку (судя по этикетке, абсента) на столешницу и взяв вместо неё кухонный нож с деревянной ручкой, Лука Сато кинулся вперёд. Нож замахнулся и пролетел в сантиметре от руки мистера Сато; его лицо, до этого просто нервное, стало очень злым и оттого перекошенным. Он закричал:       — Сука! Больной шизик!       — Только сейчас понял? — ни капли не потеряв спокойствие и даже с некоторой издёвкой сказал Лука. Его самообладанию можно было позавидовать. Но а как же иначе, когда человек идёт на такое невообразимо тяжёлое во всех смыслах дело?       На самом деле, он не собирался калечить отца ножом, а тем более им убивать. Это было так, для устрашения, иначе он бы проиграл со своим побитым телом. Ему просто нужен был удобный момент, нужно было подобраться на удобно близкое расстояние, чтобы оглушить отца. Просто оглушить, не более. А потом связать с матерью вместе, чтобы не мешались.       Спустя пару секунд в дверном проёме кухни появилась женщина. Она была высокая, тоже немолодая, тоже похожа на Луку. У неё были острые черты лица и неприветливый взгляд, который как-то не вязался с всеобщим представлением милых француженок, каковой она являлась.       — Ой, маман, ты совсем не вовремя, — грустно сказал Лука.       Мистер Сато, на секунду отвлёкшийся на приход Элин, предоставил Луке отличный шанс для удара, и парень его, конечно, использовал: сначала ударил коленом в живот (и сам при этом сжал зубы, так как это самое колено было побито хулиганами), а потом взял за плечи и с силой толкнул назад. Мужчина ударился затылком и спиной о стену позади и тут же от боли опустился на пол, кряхтя.       Миссис Сато охнула и выпучила свои светло-голубые глаза в шоке.       Лука переключился на неё, отделавшись от отца:       — Не бойся, он просто без сознания. А будешь мне мешать — получишь по голове. Ясненько? И на Кубу на свою вы, увы, не поедете.       Женщина ничего не сказала. Она сжала кулаки от гнева и медленно подошла к стулу, что стоял около стола в середине кухни. Лука с интересом за ней наблюдал, впрочем, уже понимая, что мать собирается сделать. Вряд ли она застанет его врасплох.       И предсказуемо: молниеносно стул полетел в сына в попытке задержать его, а сама женщина ринулась прочь. Очевидно, она хотела добежать до гостиной, где был единственный в доме телефон. А стул этот Луку даже не задел, да ему и лень было уворачиваться. Не спеша он связал руки и ноги отца очень кстати лежащими на окне влажными шнурками (должно быть, они так сушились). Но это была простая подстраховка: Исао вряд ли очухается за пару минут, а более времени для обезвреживания второго назойливого человека Луке не понадобится. Потом парень хмыкнул и пошёл за матерью, всё с тем же ножиком в руке.       В гостиной была занимательная картина: женщина судорожно набирала номер на аппарате, сгорбившись; Лука стоял в нескольких шагах от неё, смотрел с маньяческой улыбкой.       — Ты… Ты! Отойди от меня, иначе кину в тебя… телефон! — прижимаясь к столику с телефоном, пригрозила миссис Сато с лицом безысходности.       — Да? Ну я тогда в тебя ножом кину. Думаю, победитель очевиден.       — Боже мой… Ты стал в разы хуже, чем раньше, Лука. Я тебя по-настоящему, ужасно боюсь.       — Я старался, мама. Скоро ты увидишь чудесный конец этой истории! Вместе с папой, естественно, — восторженно хлопнул ладонями Лука, а женщина сглотнула.       Он связал шнурками и её, в рот запихнул кляп из какой-то одежды, а прежде разрезал провод телефона.       Два тела — одно в полусознании, второе в немой ненависти — лежали друг на друге в спальне на кровати. Лука махнул им игриво рукой на прощанье и пошёл доделывать то, что начал.       Следующая остановка — гостиная, тоже первый этаж. Там Лука разлил полбутылки, а остальную часть пустил на втором этаже, захватив и лестницу.       Возвращаясь через кухню, где прихватил два яблока из фруктовницы по пути, к опочивальне родителей, Лука уже не старался двигаться скрытно. Сердце забилось чаще от предвкушения, злости на людей, которые всю жизнь к нему относились неподобающе и мелкого страха.       Муж и жена лежали, подозревая, что сегодняшняя ночь для них никогда не закончится. Лука еле сдерживался, чтобы не наорать на них, поэтому постоянно грыз красное яблоко, чтобы занять рот. При этом всё смотрел в упор на родителей жутким взглядом. Потом опять сгонял в кухню за второй бутылкой, разлил абсент по всему полу спальни, а капли с донышка выплескал на родителей. Они, конечно, сразу зашипели и стали более взбешёнными, хотя, казалось бы, уже было некуда; запахло алкоголем.       Он закрыл на ключ все двери, а окна — к счастью прочными и не привлекающими скрипом внимание ставнями на засов с наружной стороны. Супруги оказались в своеобразной клетке из собственного дома, и, даже развязав тугие узлы, они не смогли бы выбраться. Выходя и закрывая последнюю входную дверь (ключ быстро закопал здесь же в землю), Сато бросил горящую спичку (упаковка с ними любезно лежала на всё той же замечательной кухне) внутрь, и внутри, в душе его, стало так тепло и тщеславно от самого себя. Родителей ему было не жалко.       Абсент на полу загорелся, перетекая из одной комнаты в другую, цепляя мебель и все шторы. Очень скоро в окнах показался свет от огня, а внутри температура стала почти как в сауне.       — Ха… Ха-ах-ха-ха!.. Интересно, они умрут от дыма, взрыва или просто огня, хи-хи? — Лука начал смеяться от распирающих эмоций, одновременно отходя подальше от дома, до пригорка, что находился дальше улицы и как бы огораживал этот район частных домов. Пригорок этот был излюбленным местом, куда он раньше постоянно ходил.       Раньше на холме Лука часто коротал время, когда не хотел возвращаться домой со школы, максимально оттягивая время. А сейчас он сидит там потому, что дома уже и нет, и хоть родители уже его не тревожат, возвращаться попросту некуда.       Вот послышался треск разваливающейся мебели от огня, потом мистер и миссис Сато начали душераздирающе кричать: это в спальню пробрался жгучий огонь. Конечно, гореть заживо в агонии — ужасно. Лука смотрел свысока и улыбался над этим ужасом.       Соседи пока что лишь из одного дома боязно вышли на улицу посмотреть, что происходит. Потом опомнились, но, к сожалению, поздно: вызвали пожарных, скорую, но уже сгорела бóльшая часть дома, а мистер и миссис Сато, что находились чуть ли не в самом очаге возгорания, уж точно были мертвы. Лука наблюдал и смеялся; через минуту в левой части здания, где некогда была газовая плита, прогремел закладывающий уши взрыв, с огромным количеством пыли и оранжевого огня, кусков арматуры и прочей ерунды, как и полагается при взрыве. Немного досталось соседнему дому.       — Неужели… Наконец-то, я так ждал этого конца. Представляю, как они орали от невыносимой боли и съедающихся органов! Жаль, что лично нельзя посмотреть. Но теперь я точно доволен жизнью, — тут он почувствовал шестым чувством кого-то сзади, полуобернулся. — О нет…       — Знаешь, я даже не буду спрашивать, что ты тут забыл, — тихо сказал Генри, садясь рядом на траве. Эту личность Сато хотел видеть в последнюю очередь.       — Действительно. И так всё ясно: я смотрю на горящий дом, где умирают родители, — дерзостью ответил он.       Генри пододвинулся ближе, смотря в упор. На его лице было разочарование и нервность, руки скрещены на груди то ли от ветра, то ли от негатива.       Дальше шёл информативный диалог, что начал Генри:       — Зачем?       — Затем.       — Говори нормально.       — А то что?       — …Ничего.       — Ладно.       Помолчали, потом Генри, поняв, что шанс содержательного и удовлетворяющего ответа составляет меньше десяти процентов, со вздохом попытался снова:       — Что делать сейчас будешь, разрушитель?       — Не знаю. Пока что просто посижу. Ты же не против? О, — Лука остановился, заметив странный взгляд друга, — хочешь, чтобы я с тобой пошёл, хах?       — Да, если можешь.       — Я этого ожидал, в какой-то степени, — он довольно покачал головой.       Вновь помолчали, посмотрели на ночное небо и далёкие звёзды. Ночь была тёмная, Луну закрывало огромное кучерявое облако, такое пушистое и вовсе не такое мрачное в отличие от того, что происходило внизу, на земле.       — Зря ты так с ними, — Хаген кивнул в сторону полусгоревшего дома. — Они, конечно, ужасные родители, но убивать за это… Жёстко. Маразм какой-то.       — Всё равно их уже не вернуть. И при жизни они были не от мира сего. И вообще, я больной, мне можно. Кстати, как ты понял, что я здесь?       — А я и не понял, — от сдававших нервов хихикнул Генри. — Просто пошёл ностальгировать после твоего фокуса с припадком и ссорой. Мы же тут раньше часто встречались, я даже разок к тебе домой ходил, помнишь?       — Фу, сентименталист.       — Какой уж есть! — Генри осторожно засмеялся (конечно, сидеть рядом с таким ненорманым), затем смахнул чёрные волосы с лица друга, чтобы видеть его глаза на всякий случай непредвиденных выкидонов. — Полиция точно спишет поджёг на тебя, и начнётся настоящая охота на психа.       — Знаю. Но не жалею: я сделал то, что хотел.       Внизу мельтешили люди, подъехала скорая, разрывая тишину сиреной и привлекая уже всех жителей района. Пожарные пытались потушить пожар, который никак не тух в одной части дома, а полицейские что-то кричали в рупор. Всё было так сбивчиво и давяще. Вот уже вынесли людей на носилках, накрытых чёрными пакетами…       Ночь внизу была шумная и печальная, а на пригорке было относительно спокойно.       Впрочем, не для Генри, который выглядел подавленным. За последние дни его жизнь, и без того сложная и нервная, стала ещё более тяжкой. Всё по милости Луки.       — Сейчас очень не подходящее время и место, но я так больше не могу. Ты такой больной во всех смыслах слова, но… я как-то уже и не могу не бояться за тебя, думаю часто о том мужчине в казино, о всём, что ты мне рассказывал про себя. Это как-то непроизвольно выходит. Так странно было вновь тебя увидеть несколько дней назад, я уж и не надеялся на такое. Но я искренне рад тебе… Или не рад?.. В общем, ты жизнь многих поменял, мою в том числе.       Лука только сидел и улыбался, скорее всего, до сих пор поглощённый убийством родителей и не вникая в лирику друга, который вещал.       — Но ты мне нравишься. К сожалению или к счастью — не знаю. Ты лично мне пока что ничего плохого не сделал, но… Нет, всё-таки нравишься. Ужас, я, наверное с ума схожу! Влюбиться в неадеквата… — не заметив безучастность Сато, завершил этот мучительный и волнующий для себя монолог Генри.       За признаниями обычно следует либо долгожданный поцелуй, либо отвержение. Есть, конечно, ещё и это пренеприятное: «Правда? Это так неожиданно! Мне нужно разобраться в себе… Погоди…». Но не будем о нудном, ведь дальше произошло отнюдь не таковое: Хаген, видимо, окончательно осмелев (или сойдя с ума?), придвинулся и взял в руки лицо Луки. Он приблизился настолько, что между их лицами осталось пара дюймов.       Но тут Лука указательным пальцем ткнул в лоб парня, как бы останавливая, и хрипло рассмеялся. Генри нахмурился, опустил глаза и покраснел.       — Ха-ха, ты чего? Гормоны заиграли? — с каплей укора спросил Сато.       — Чт… как жестоко! Я тут, между прочим, распинаюсь. И это… ты во всём виноват! Ты вообще бы лучше сидел смирно.       Луке было, кажется, без разницы. Он перебил друга:       — Дорогой мой, я и раньше догадывался о твоём неравнодушии. Видишь ли, когда мы вновь встретились, я понял это ещё чётче, — он начал занудствовать (хотя в такие ключевые моменты следовало бы вести себя иначе), и с каждым словом его Генри Хаген всё мрачнел. — Любовь я считаю лишь слепым половым инстинктом, который управляет поведением человека, но сейчас… Впрочем, это не важно, — Лука промолчал, не стал признаваться, что и сам недавно открыл вроде как что-то похожее на это романтическое чувство, которое так любят воспевать поэты и музыканты. Он счёл это ненужной информацией, главное для него — Генри сейчас только что сделал своеобразное признание. — Как думаешь, что я тебе отвечу? Нет, что ты ожидаешь от меня?       И ему ответили вполне ожидаемо, ибо никто не хочет получить отказ, разве что какие-нибудь фетишисты неразделённой любви:       — Взаимности, конечно. Хотя я уже ни в чём не уверен…       Удовлетворённо кивнув, Сато опять улыбнулся и, вопреки пессимистичным ожиданиям своего друга, прильнул к нему. Мрачность может отпугнуть от себя других — Лука когда-то давно решил для себя, что следует вести себя именно так: ему всегда не нравилось лишнее внимание. Холодность немногим нравится — это он понял ещё до больницы, во время школы. Но сейчас ему почему-то не хотелось быть таким «отторгающим». Положив голову на плечо и прижавшись щекой к щеке, он начал тихо шептать:       — Тогда ладно. Взаимности, так взаимности. Делай, что хотел сделать. Я сегодня добрый.       Тут Генри окончательно стушевался и посмотрел с недоверием, вызванным удивительно странной переменой настроения. Зная характер Луки, он мог просто издеваться, а быть высмеянным не хотелось. Да и вообще-то момент был, скажем по правде, неподходящий и максимально странный.       Лука цыкнул, закатил глаза от этого скептичного взгляда и сам поцеловал Генри. Вообще, они оба находились в странном положении: Генри на коленях, опираясь руками на траву по обоим сторонам от Луки, Лука — в подобии позе лотоса.       После недолгого поцелуя Генри крепко обнял Луку, да так, что тут охнул.       — Если тебя поймают, я себя буду винить. Стой! — сказал Генри твёрдо, видя, что Лука хочет вновь перебить. — Ты ненормальный, просто ёбнутый, но вот почему-то мне за тебя страшно больше, чем за себя, а ты ведь знаешь, какая у меня робатёнка… Поэтому, пожалуйста, не твори больше беспредел и постарайся начать жить новую жизнь ради… Хм-м, не знаю, ради чего ты вообще всё это начал. В общем, ты меня понял. Просто изменись к лучшему.       — Понял, приму к сведению.       Генри потрепал чёрные волосы, уже не так сильно сжимая Сато. Он заметно расслабился, вдохнул свежий воздух, приятно охлаждающий кожу. Это удобное объятие, еле колыхающаяся трава, запах кофе от одежды Генри и его щекотливые светлые волосы на щеке и шее — всё было прекрасно в тот момент.       В конце концов, на душе у психически больного стало вдвойне умиротворённо: от свершения плана и от привязанности Генри. Генри же наоборот: стал думать про самое плохое, что может в будущем случиться.       В голове Луки тоже вдруг чётко появилась неприятная мысль, как будто он ментально заразился пессимизмом. Эта мысль была касательно его самого: — Зачем всё это было? Ну, убил я всех, а дальше что? Даже самим разрушителям не всегда понять своё бедствие, но в глубине они становятся нелепыми и ещё более чёрствыми, чем прежде… Я нахожусь в полном отчаянии и… не знаю, что делать. Отвратительно. Кошмар, что за мир, что за треволнения!.. Но всё же я отчасти — теперь отчасти, хоть и недавно полностью — рад своим действиям.       Генри вздохнул тяжело, представляя всю трудность характера друга. Такие люди мало где приживаются и мало кому нравятся, но Хаген не собирался сейчас бросать Луку.       — Уже три часа ночи.       — Серьёзно? Давай-ка пойдём уже отсюда. Что-то спать захотелось… — сказал Лука и зевнул.       — Ага. Потом поговорим…       Даже когда два парня уходили к генревой машине, дом всё горел и горел. Наверное, абсент был качественный.