Человек свободный.

      Больше всех объяснения и разговоры нужны людям чувствительным, тем, которые искренне пытаются во всём разобраться, утихомирить своё любопытство либо негодование. Лука был не из таких, а Генри — из таких. Поэтому второй и начал закидывать вопросами, как только закрылась входная дверь за ними двумя. Доехали от пепелища до дома спокойно и молча, кстати говоря.       — Всё, я сейчас умру от бесконечных вопросов. Я, правда, пытался держаться, но больше не могу. Зачем ты поджог дом? Что у тебя с лицом и одеждой? Тебя били? Где ты ночевал вчера? Что с тобой происходит? И что это за небывалые для тебя нежности там были?..       Хагену не ответили: псих просто обошёл друга (или уже не друга, а что-то посерьёзнее?), ещё и отпихнув того рукой с пути, и направился прямо к дивану в гостиной. Там он плюхнулся лицом вниз, как дохлая селёдка, слегка отпружинив, и почти мгновенно отключился.       Генри тихо простонал и, мысленно проклиная этот сумбурный день, тоже пошёл спать, но до утра он ворочался и сон никак не наступал. Даже закрытые глаза не помогали ни капли.

***

      Лука Сато проснулся от голосов, которые с двойным усилием его донимали и зазывали; приоткрыв глаза, в жизни, оказалось, тоже были голоса: не самый приятный, судя по тонам, разговор был где-то то ли на кухне, то ли в коридоре. Очевидно, один из них принадлежал Генри, а вот второй не было слышно вообще, но всё же без труда можно было сообразить, что разговор по телефону. Стараясь на время не замечать голосов нереальных, Лука прислушался к реальному:       — Так… Знаешь что? Я сейчас приеду, прямо сейчас и прямо к тебе, — это говорил Генри, сердито и нервно. Как он только не срывался, будучи в полном объёме не спавшим? — Ты мне всё с глазу на глаз ещё раз спокойно расскажешь. Нужно что-то решать, иначе будет полнейшая лажа для всех, если я правильно понял твои слова.       Второй человек по ту сторону провода что-то кратко ответил. Видимо, было согласие, так как Генри положил трубку, вздохнув с неким облегчением. Потом его шаги стали приближаться к гостиной, и Лука поспешил притвориться спящим, с глупо-расслабленным лицом и позой, как и следует спящему. И выглядело всё правдоподобно, так как Генри, зайдя и осторожно, пытаясь не шуметь, подойдя к дивану, взглянул на Луку; мягко улыбнувшись от вида сонного парня, ушёл обратно куда-то вглубь дома.       Далее он укатил из дома вообще. Наверное, для того и проверял Сато.       Оставшись один на один с собой и своим ужасным состоянием тошноты-апатии, парень не спешил радостно бегать по дому или кричать песни, как это делают многие. Он медленно сел на край дивана и притуплённым взглядом буравил стену напротив. В голове крутилось всякое, но ни на чём конкретном мысль не задерживалась надолго. Такое чувство, будто он бесполезно занимал место в мире, как робот без души и мозга.       — Я бы хотел просто исчезнуть. Ужасно болит голова, — на одном дыхании и одним тоном, похожим на тот, когда ученик читает монотонно стих просто для галочки, вдруг изложил Лука в пустоту.       И, как будто после спускового крючка, он и вправду пошёл исчезать. Человек слова в нём всё ещё был. Очень медленно, как слизняк, он начал передвигаться; пока не знал ещё точно, как будет исчезать, поэтому и медлил, не торопился, ждал вшайрай зажжённого решения. Но как только определился, зашагал резвее, однако всё с тем же расфокусированным взглядом, с ненормально счастливой улыбкой.       Теперь это была уже не ленивая амёба, а возбуждённо-психичное, полузапуганное многоклеточное.       По мере приближения к ванне его трясло всё больше и больше, голова не соображала ничего, но всё лицо как будто бы ликовало. Его вёл только голос из ниоткуда, такой повелевающий и страшный. И он не смел ослушаться; да и сам не был против всего, что происходило. Ему было тошно, грустно и смешно от себя.       Еле волоча ноги и что-то бубня неразборчивое, как в трансе, — нет, как в нирване (ибо она — освобождение от жизненных забот, что сейчас и делалось с Лукой) — психопат двигался к своей погибели. Там, в ванной, он, открывая все шкафчики и шаря по всем полкам, одновременно роняя некоторые вещи, искал кое-что острое. Ведь чем резать плоть, кроме как острым? А он хотел именно зарезаться, чтобы его покалеченное тело было ещё красочнее, чем после всех предшествующих сомнительных приключений.       — Ну же… Ну же… Где бритва? Должна же она тут быть. Или хоть лезвие… Хоть одно? Где?!       Но его всё никак не обнаруживалось. И тогда Лука вскипел и зашипел, как если бы пальцем стукнулся о тумбочку:       — Ну же!       Лезвие, наверное, испугавшись такого безумца, сразу нашлось: выпало с верхней полки над круглым настенным зеркалом. В этот момент он даже задумался и вроде как испугался своей безумной задумки, разум будто на мгновение переменился в чистый и адекватный, без всяких страшных намерений при виде металлического листка. Но потом стух, на лице своего хозяина оставив только сардоническую улыбку.       — Ха-ха, какое убожество! — закричал сам на себя в зеркало Лука. Там отражалось всё ещё помятое после драки лицо с растрёпанными чернильными волосами.       Он со злостью на что-то или на кого-то провёл по правой щеке остриём. Сразу потекла кровь, но не сильно. Пока что он резал, не прикладывая особых сил. Но дальше — больше. Зачем останавливаться?       Захохотав и опираясь руками на раковину, Лука продолжал рассматривать отражение, особенно уделяя внимание свежему порезу. Наверное, он мог бы стать ещё глубже от такого напорного взгляда, если бы законы вселенной позволяли. Смех гулким эхом проехался по пустому дому, и если бы кто-то в тот момент был там, то ему стало бы не по себе. Да и Луке где-то в глубине души было жутко от себя, но уже было поздно передумывать; он не любил, когда его планы не осуществлялись, даже и по собственному желанию.       Сел на холодный пол из мелкой плитки, опёрся спиной на ванну и начал, вроде как для успокоения (всё же он человек, а не безразличный мертвец), разговаривать вслух:       — Замечательно, просто замечательно. Бредовая идея… А что же Генри? Он ведь… Ох, как он опечалится, увидев меня в таком неприглядном виде. Да… Я бы тоже не радовался, смотря на кровищу. Ну да что уж поделать? Я всё решил, всё, что хотел, сделал. А со всей хуйнёй, которую натворил за неделю, я просто не смогу жить. А если вдруг и смогу, то где и как? Буду вечно обузой для милого Генри? Нет… Главное: зачем? Зачем? Незачем. Вот и всё. Так всё просто. Но ведь жалко умирать, чёрт.       Потом посидел немного тихо, недвижно, сжимая лезвие в руке и собираясь с силами. Для него эта минута прошла как полчаса.       — Как некрасиво, однако, умру… Как тварь самая настоящая. Сам же себя. Ну да ладно… О, нужно было написать записку напоследок. Но для кого и какого содержания?.. Ладно, не важно, кто её первый обнаружит, важно содержание.       И он и вправду написал. Необычное послание, написанное на зеркале зубной пастой, гласило: «Развейте мой прах в лесу».       И после этого небольшого отступления он решился на главное.       Лука, загнув и без того короткий рукав футболки, поднял руку с железкой, подвёл к другой руке и, вытянув её, медленно и с нажимом прошёлся от са́мого начала плеча до мизинца. Получилась красная полоска на коже, с разных сторон начинающая подтекать. Такая ровная, как будто человек не сам себя режет, а опытный патологоанатом проводит вскрытие. Она была похожа на лампас. Красный такой, на алебастровом фоне. Но потом он исчез. Точнее, его частично перекрыли новые, более глубокие и неровные, но короткие: они пересекали эту полоску во многих местах так, что получилось длинное поле для игры в судоку. И Лука не старался попасть именно на вены; просто «чертил», как получалось. Но и это поле полосок быстро видоизменилось, потому что вся рука заплыла кровью окончательно и совсем ничего нельзя было отличить.       — Ай, какая мерзость. Даже на пол потекло… Всё замараю и сам запачкаюсь.       Сказал он это просто так, слабым и дрожащим голосом, хотя на самом деле ему было всё равно на такую неряшливость. Ему одновременно, казалось, не было дела до всего, что происходило, и были смешанные, очень сильные чувства. И ему это ужас как нравилось:       — Как здорово. Я чувствую себя… таким свободным решать собственную судьбу. Не то, что в больничке. Там было так тоскливо и всё запрещено. Фу…       У него поехала голова совсем; он только резал, резал себя, везде, где доставали руки. Все предплечья превратились в кровавые окороки, потом досталось и ногам: на них вырисовались узоры, абстрактные с точки зрения искусства и ужасные с точки зрения адекватности. На них разум, видимо, полетел совсем: потому получились такие пречудные порезы до мяса. Даже несмотря на слабевшие с каждой секундой треморные руки и расплывающееся окружение, Лука резал упёрто. Впрочем, это упорство было уже не от силы воли, а от шизофрении.       Потом он плакал, смеялся, снова плакал, потом появилось отвращение. И он всё резал себя, как будто хотел в итоге порезать хлеб на куски. Всё горело, болело, ныло и кричало о помощи. Но помощи не было; была только красная лужа, запачканная одежда, стенка ванны и кровавый человек. Ему не было помощи. Только стали кружить, как водоворот, кричащие откуда-то сверху голоса и потом из дверного проёма на секунду появлялся и сразу же растворялся чёрный горбатый силуэт: он тоже кричал неестественно длинным ртом и с семью глазами. Всё вопило, всё было как в агонии. Только Лука один молчал с безумным и кривым выражением.       Но вот уж не осталось, предсказуемо, сил в руках и во всём теле в целом. И Лука слабо бросил бритву, отопнув затем ногой. Закрывая слабые веки, его поглотило что-то ужасно тяжёлое, глубокое и тревожное. Уже ничего не виделось, никто не кричал: было только одно это странное ощущение. Он был в мучениях, но ощущалось, будто за всем скоро настанет что-то прекрасное и возвышенное.       — Наверное… это… конец? — всё, на что хватило Луку, и то с придыханием.       И после нескольких минут без движения и в то же время ужасной боли, которая без движения кажется всегда ещё ярче и явственнее, он отрубился полностью. Обмяк на полу, больше не опирался о ванну и сполз окончательно. От такого и волосы промокнулись в алой плазме, и теперь носили смесь из редкой пыли с плитки и непосредственно крови.       В общем, был полный мясной сумбур.       Но это бренное тело спасли совершенно удачным и, казалось бы, чудесным образом (хотя и в максимально допустимом плачевном состоянии, при смерти).       Генри, хозяин дома, вернулся.       Громко и задорно, пребывая в хорошем расположении духа и ни на секунду не думая о даже чём-то подобном суициду, парень позвал друга прямо с порога:       — Эй, Лука, я вернулся! Знаешь, мне попалась на улице бабочка, похожая на ту, которую ты тогда ловил, помнишь? Всё кружила рядом… Эх, если спишь — вставай, хватит уже отлёживать бока. Скоро уж два часа. Лука-а-а!       Конечно, ответа не было и быть не могло. Генри пошёл в гостиную, чтобы добудиться до Луки, однако там его не застал. Обойдя все комнаты и встав в задумчивой позе посреди коридора, он додумался пойти и на второй этаж. Там было всего две комнаты: одна спальня, которая являлась обиталищем Хагена, и ванная.       — Ёб твою мать… — только и смог бросить Генри, лишь открыв дверь ванной. Его схватило сразу куча эмоций, одна хлеще другой. А также были и всякие леденящие мысли.       Ему пришлось увидеть картину, при которой всякий бы на секунду замер в ошалении: на полу валялся, как будто просто скинутый с высоты мешок, Лука, весь в кровище, которая на контрасте белой его кожи и плитки казалась какой-то нереальной, слишком уж выразительной. Но она была настоящая, и всё там было настоящее, страшное. Он даже дышал незаметно, очень мелко и тихо.       — Не-эт… Нет, нет, нет! Ты же не можешь вот так… — Генри сглотнул и зажмурился, — умереть?.. Ты же недавно сбежал ради жизни и свободы. Что ж ты наделал, блять?.. Когда твои выходки закончатся?! Какой ещё прах?..       Пока ещё не до конца поняв, что вообще делать в такой интересной ситуации, он всё же кинулся к Луке. Но быстро спохватился: он ведь ничем в таком тяжёлом состоянии помочь не сможет, хоть и с диким желанием как-то действовать и смешной надеждой на хорошее. Поэтому он, уже заляпавшись кровью, поднялся с пола при помощи дрожащих рук.       — Я… Я сейчас. Чёрт, хоть бы он выжил… — прекрасно понимая, что его не слышат, промямлил Генри в спешке и выбежал молнией из дома. — Я обязан успеть!

***

      На всё том же многострадальном диване лежал выживший Лука, весь изуродованный по своей и не по своей воле; на лбу была испарина, две трети тела было забинтовано, или перемазано перекисью, или и то и то. Вся грудная клетка сдавлена так, что даже при такой худобе было это заметно. В общем, полная иммобилизация для сломанного ребра.       Глаза Лука больше не открывал, однако был точно живой. Уже была почти ночь. Любезный врач, что жил по соседству и за которым и бегал Генри, уже ушёл, всю плачевность ситуации изложив измотанному Хагену и присоветовав всякие обезболивающие на случай чего. Нельзя было передать ту благодарность, которую парень испытывал к этому доктору, который, к тому же, даже не задавал лишних вопросов; он всё сделал чётко, вовремя, профессионально. Он даже намеревался сделать небольшой подарок спасителю дорогого человека, когда этот самый человек будет более или менее в здравии.       Генри сидел в одном положении — сидя на стуле, принесённым из кухни, чуть ли не всё то время забытья друга. Просто сидел, смотрел, иногда разбавлял монотонность кусанием нижней губы или тихими разговорами с Лукой, который, как труп, ничего не мог ответить.       — Вот ты… дурьё, самое настоящее. Ох, как же всё сложно… Я даже не знаю, что лучше: чтобы ты очнулся или нет. С одной стороны, мне не хочется выслушивать твои аморальные оправдания насчёт всего: поцелуя, пожара, убийств; но ведь я же не зря потратил на тебя, идиота, миллион нервных клеток, искал тебя пару раз, гонял за врачом, потом ещё и тащил на руках вниз, сюда… Впрочем, твоя тушка легче моей. Тебя вообще чем кормили в клинике? Да уж, если бы мы поменялись местами, ты хрен бы справился. А ещё эта кровь в ванной, которую так просто не ототрёшь. Ведь я не домохозяйка, а тёр этот пол, будь он неладен, битых полчаса; но зато плитка сияет, как новая. Такое чувство, что теперь у меня руки, как у бодибилдера… Короче, возвращайся уже в реальность. Пожалуйста. Я устал уже от этого ожидания пришествия.       Но ни эти распинания, которые Лука бы наверняка не оценил, ни «пожалуйста-спасибо» никогда никого ещё из беспамятства не выводили. Генри всё хорошо понимал и выкидывал душевные монологи просто для успокоения своего неугомонного и потрёпанного сердца.       Но Лука Сато не мог быть в таком состоянии вечно, поэтому через час он очнулся.       Потерев глаза и вдруг поняв, что руки болят и на них ощущается что-то навроде ткани, он вздохнул и всё понял, вспомнил: и неудержимое желание смерти, и многочисленные порезы, и весь остальной бред. От этого появилась необычная пустота в душе, но больше никаких эмоций не было: он как будто их все вывернул и высыпал окончательно в этот день, а сейчас уже ничего не осталось.       Лука слабо и лениво повернул голову к единственному в гостиной маленькому окну, за которым было сине-фиолетовое небо со звёздами. Оно так красиво и властно помещалось в этом квадрате с рамой, что он готов был так до утра и лежать, смотреть. Где-то там, на улице, был воздух, ветер, темнота ночи и жизнь. А тут, лёжа на диване, весь изувеченный и грешный, Лука не чувствовал давешнее приятное чувство свободы. Его уже не было. Только пустота и начинающие прокрадываться меланхоличные думы. В общем, полный сборник уныния с бесполезностью.       — А?.. Ты здесь? — он вдруг краем глаза заметил возле себя фигуру Генри. Он не шевелился, видимо, из-за дремоты, поэтому Лука его заметил не сразу.       Разбуженный слабым голосом он вздрогнул и чуть не повалился со стула, но устоял и живо заговорил, обрадовавшийся прозрению Сато:       — Ну наконец-то. Я уж думал, ты специально лежишь, чтобы меня понервировать. Ты как?       — Всё странно, но я не жалуюсь. Сойдёт. Ты сам со мной возился? — безучастно поддержал диалог парень, а сам всё смотрел в окно, лёжа недвижно. Генри в полутьме и при ликовании за друга не обратил внимания на такие мелочи.       — Практически. Мне помогал один хирург-сосед, его зовут Энди Харрис. Он славный и благодаря нему ты сейчас жив.       — Но ведь нашёл меня ты, а не этот… врач, — на последнем слове Лука скривился. Наверное, ему всю оставшуюся жизнь будет мозолить язык это слово. — Так что меня спас ты. Спасибо. Наверное…       Генри стушевался. Он ведь только после этого «наверное» задумался, почему Лука так поступил. Сам Генри сидит, радуется живому Сато, а сам-то Сато рад этому?..       — Я-я… хотел бы поговорить обо всём. Если ты не против.       — Я не против, — легко ответил Лука. Его голос после пробуждения вообще был очень спокойный, даже приятно негромкий; были в нём какие-то ноты простоты и задумчивости.       Откашлявшись, Генри начал:       — Давай с начала. На что ты надеялся, когда сбегал из психушки?       — Ни на что. Мне просто там надоело, стало тошно. А на воле всегда хорошо, это всем известно.       — А почему ты убил родителей? Я, конечно, их взгляды и характеры тоже не очень уважал, но это слишком жестоко. И… — Генри замешкался, боясь задавать ещё один вопрос, очень щекотливый и способный опустить Луку в его глазах. — Скольких ты убил ещё?       — Не считал. Я думаю, что шесть. Нет, нет, всё-таки семь. Я уж не буду всех подробно описывать. Ну ты не бойся, это вместе с папашей и мамашей. А что до них… так они заслужили. Они издевались надо мной, когда я был маленький. Словесно и телесно. Потом уж стали немного меня опасаться. А прежде и били, и грозились сдать меня в приют, и никак не хотели участвовать в моей жизни. Только при других людях становились более приятными и добрыми. Хах…       Генри опустил голову, закрыв лицо руками. Всё намного хуже, чем он думал: жертвы не три, а семь, и он ничего, как оказалось, не знал про отношения Луки и родителей, хоть и был другом. Сато никогда особо не распространялся о своих бедах; и всё, что Генри знал печального и плохого о нём и его жизни — это его собственные наблюдения.       Потом он, хоть с неким нежеланием, спросил тоже мучивший вопрос:       — То, что было на пригорке… Я могу расценивать это как искренность? Или ты просто издевался?       В отличие от прежде сказанного, Лука в этот раз думал, прежде чем ответить. Только потом глухо произнёс:       — Не знаю я. Точнее, не могу сказать правду, потому что не знаю, что потом делать. Пойдём лучше на улицу, м? Не хочется тут больше сохнуть.        — Разве что не дальше ограды…       И Генри помог Луке встать, а потом и доковылять до выхода, обёрнутым в тонкое одеяло, которым укрывался на диване. Одежды на нём не было по причинам ясным и горьким: её заменяли бинты или вообще ничего, чтобы не тревожить раны.       Про суицид пока что решил не расспрашивать. Это было бы нетактично.              Снаружи было свежо и хорошо. Ночью вообще другая атмосфера, другой мир, интересный и в то же время однотипный.       Сато тяжело уселся на низкие ступени прямо около входной двери, босые ноги опустил на траву и стал наслаждаться уже не квадратным, а бесконечным небом. Это небо он видел уже седьмой день с начала своего приключения.       Они оба сидели молча, так как Генри боялся заговорить, а Луке был занят рассматриванием Луны. Она была полная и жёлтая, как блин.       Но Лука оказался более сентиментальным, чем предполагалось: он, то ли случайно, то ли действительно желая, положил и потом не убирал слабую свою руку на руку Генри, что сидел рядом и смотрел грустно на землю. Теперь, однако, уже смотрел удивлённо на парня.       — Знаешь, я ведь всё ещё стою на своём мнении…       — Ты о чём? — спросил Хаген, уж не зная, чего ожидать.       — Обо всём и ни о чём… Я не хочу тебя обременять. Мне одному хорошо, я не страдаю от шизофрении, принимаю её, хоть и мешает иногда. Многие, да даже вот в той же психушке, корят себя, хотят вылечиться. А я отношусь к другим: тем, которые примиряются с болезнью. Понял? — но Генри не понял и кротко отрицательно кивнул. — Эх, ну… я веду к тому, что ты со мной вряд ли выдержишь. Может, я захочу ещё банк ограбить или перед администрацией пробежать голый с криками.       Хаген это уже слышал и потому огрызнулся:       — Хватит уже, а? Я понял с первого раза, но, тоже повторюсь, я не хочу тебя бросать.       — Замечательно.       Посидели, помолчали, руки так же сжимались вместе.       Потом Лука зачем-то взял и развернул руку друга, которому было забавно наблюдать, ладонью к себе и долго вглядывался. На ней будто что-то увидел и неожиданно вспомнил:       — У меня же есть кое-что для тебя. Чуть не забыл… Где моя одежда? Вернее, твоя.       — На спинке дивана. А что?       Лука не ответил конкретно, а только сказал:       — Просто принеси её.       Благодаря любопытству Генри одежда была покорно принесена. Лука сразу же, плотнее запахнув одеяло, начал трясти её, чтобы вытряхнуть ту подобранную цепочку.       Она выпала из кармана кардигана и плюхнулась около ног, на траву. Генри его подобрал и стал рассматривать, разворачивая под разным углом.       — Интересная штука… Где взял? Ой, даже не отвечай. И так знаю, что украл.       — Почему же сразу украл… — с шуточной обидой в голосе ответил Сато. — Её просто выронил один сударь, а я подобрал. Между прочим, это тебе подарок.       Чуть подобрев, Генри Хаген надел себе на шею серебряную цепочку с подвеской формы октаэдра. Она была наполовину прозрачная, наполовину синяя, так что получался дымчато-синий.       — Тебе идёт, но зелёный к глазам подошёл бы больше. Пойдём в дом, я замёрз и… — Лука охнул еле слышно, — …что-то в глазах зарябило. Долбанная шиза.       Генри ему так же помог дойти обратно, ничего не говоря и понимая, что слушать его сейчас не будут.