Daughter of Destiny

— Нет, вы только поглядите! Я его повсюду ищу, а он вон где прячется, бессовестный ребенок! — лекарь, с трудом пересекая большой двор, начал отчитывать Олафа, едва заметил его у крыльца соседского дома. Дом этот, не в пример жилью старика Лойда, имел все основания называться "домом". Большая площадь, помимо двухэтажного строения с чердаком, вмещала длинный сарай, похожий на теплицу рядом с ним, а также, как ни странно было бы об этом подумать, огромный дуб, между ветвей которого примостился небольшой домик, сделанный из досок бузины. Однако, несмотря на то, что территория была огромной, много места все же пустовало: видимо, хозяев все устраивало, поэтому они и не стремились заполнить каждый уголок принадлежащей им земли. — Ой! — только и успел воскликнуть виновник плохого настроения лекаря, как его тут же схватили за ухо, словно наглого воробья, чтобы потрепать как следует. — Скажи спасибо нашему соседу, что узнал твою белоснежную макушку! Иначе я бы искал тебя до рассвета! Из-за угла выбежал здоровенный пес, вставая на задние лапы и ударяя ими старика в спину. Раздался оглушительный басистый лай, и зазвенела тяжелая цепь, тянущаяся от калитки до сарая. Зверь зарычал, хватая мистера Лойда за ткань штанов, и принялся мотать массивной мордой из стороны в сторону. — Фу, Свен! Нельзя! — на крыльцо вышел светловолосый парень, вытирая руки от сажи о собственный брюки и фартук, который обычно носят кузнецы. Он схватил тяжелый металл цепи, дергая ее на себя. Пес заскулил, но отпустил нарушителя покоя, клацнув пару раз зубами, потому что хотел показать напоследок свое превосходство перед незнакомым человеком. Мистер Лойд отпустил Олафа, ошарашенно разглядывая лохматое подобие волка. — Извините! Пожалуйста! — парень говорил отрывисто, словно волновался, хотя по его широким плечам и высокому росту могло показаться совсем иное. — А его не ругайте, — хозяин кивнул на мальчика, чьи щеки и глаза начинали краснеть от досады, — он от мальчишек местных прятался в моем сарае. Я его покормил, и они со Свеном немного поиграли. Мой пес любит детей. Свен, точно в подтверждение сказанных слов, глухо ухнул. Звук раздался, будто дым повалил из печной трубы. Собака радостно завиляла хвостом. — Простите, дедушка, — Олаф виновато смотрел на мужчин снизу вверх, не решаясь нарушить дистанцию. Все-таки это были серьезные люди, и ему могло грозить наказание. — Мальчишки дразнились и говорили, что я скоро уеду в Лондон к мисс... — А вот об этом я даже слышать не желаю! Вас бы выпороть надо, молодой человек, однако бог с вами, — лекарь схватил крошечную ладонь мальчика и потащил того за собой. — Спасибо вам огромное, уважаемый сосед. Извините, что доставили вам неудобство. — Да бросьте, мальчишка забавный, — парень спустился с крыльца, чтобы проводить неожиданных гостей. — Пусть заходит, а то нам тут со Свеном даже скучно немного. — До свидания, Кристофф, — Олаф улыбнулся, махая огромной светловолосой скале. — Почему ты зовешь его по имени, бессовестный? — одергивает его на полпути к дому старик, поправляя на переносице старенькие очки. — А как? Ветер гуляет по пустынным холмам, улетая на запад. Кристаллы замерзшего снега хрустят под ногами, точно ломаются чьи-то позвоночники. Природа умирает перед тем, как воскреснуть. Эльза стоит напротив окна в своем кабинете и смотрит отрешенным взглядом на перчатки, которые ей вернула Анна еще прошлым вечером. Ткань казалась теперь такой непривычной на ощупь, ведь она не надевала их уже приличное количество календарных дней. — Значит, придется уехать, — она набрала в грудь побольше воздуха, и на секунду ей показалось, будто ее организм задохнется, а душа воспарит, чтобы улететь в приоткрытое окно. За холодным стеклом веселиться угрюмый месяц декабрь, но ей так душно, что прохладного сквозняка едва хватает на осмысленные действия. В школе наступает вечер, и по коридорам зажигаются свечи, а на улице все так серо, словно в палитре у природы закончились все остальные цвета. Розовые гвоздики отравляют своим ароматом помещение, в котором ей невольно приходится находиться, а во дворе глухой сторож, наверное, уже приготовил коня, который увезет ее в Лондон к таким же серым улицам и сырым домам с черными лестницами за каждым поворотом. Мальчики-трубочисты будут смотреть ей вслед своими огромным выпуклыми от голода глазами, вытирая сажу с детских лиц. Ей противно от самой себя! И от жизни, которая ее окружает... Почему она не может отрешится от этого также легко, как граф Роуорд? Летние вечера в поместье графа Разенграффе тянулись долго. Соломенная шляпа на голове Эльзы пропускала косые лучи закатного солнца, пока она, убаюканная тишиной и шелестом тополей, сидела на веранде с опущенными в тазик с водой ногами. В нем плавали полевые цветы. Суконная куртка, застегнутая на все пуговицы, висела на импровизированном чучеле, скрученном из старых подушек. Странный человечек на палке смотрел на нее своими нарисованными глазами, и ей становилось смешно от этого. Даже галстук у него имелся – из какой-то пестрой ленты. Эльза радовалась, потому что чучело в отличие от нее было приковано к этому месту. —Отец... На первом этаже начинает играть музыка. Старый рояль фальшивит, но Эльза улавливает знакомую мелодию вальса. Сегодня пятница. У девушек вечерний урок танцев. Это странно, думает графиня, ведь кавалеров и за версту не сыщешь... — Дедушка? — Олаф со второго раза смог залезть на высокую скамью в доме лекаря, после чего облокотился на деревянную поверхность стола, заглядывая в лекарские записи на старом потертом листе медицинского блокнота. — А папа скоро поправится? Свеча медленно тает на глазах, стекая желтыми слезами на подставку. Старик хмурится, отмечая на листе очередную болезнь и приписывая рядом с ней необходимые лекарства на латинском языке. Олаф терпеливо ждет, не решаясь повторить вопрос, а в глазах отражается сияние горячего света. В комнате темнеет с каждой минутой, бледные ладони лекаря особенно отчетливо выделяются среди общего фона вечерней тишины. Листы блокнота шуршат, словно вспоминают, что были когда деревьями. Были живыми... — Знаешь, твой отец... — мистер Лойд запинается, потирая от усталости веки. Его лицо, отмечает Олаф, сегодня какое-то особенно морщинистое. — Тебя хочет забрать к себе дедушка Август, а я... Словом, ты же знаешь, что он тебе самый близкий из родственников? После отца и сестры, разумеется. Олаф стучит ладошками по столу, потому что лишь упоминание о родном дедушке заставляет его нервничать. Большой и грозный, он отпечатался в мальчишеской мимолетной памяти так же сильно, как и образ молодой графини. Только два этих человека стояли по разным концам его сознания, и не трудно было догадаться, в какой из них предпочел бы отправиться маленький Блэр. — Но ведь папа... — А папы больше нет! — старик закрывает блокнот с характерным хлопком, отчего детские глаза напротив испуганно моргают. В тишине слова, слетевшие с губ лекаря, режут острым ножом по всему живому, и кажется, что даже неживая свеча спрыгнет с подсвечника и убежит, лишь бы никогда не знать, каково это — быть живым. Мистер Лойд поспешно уходит в глубь дома, скрываясь за стеллажами, набитыми книгами и лекарствами, потому что пока не решил, о чем будет говорить с ребенком. "А папы больше нет" — продолжает звенеть старческий крик в ушах, и Олаф медленно закрывает уши, словно это обязано ему помочь, словно это и есть лекарство. Эльза тихо заходит в опустевший танцевальный зал, посередине которого стоит начищенный до блеска старый черный рояль. Проходит к инструменту, стуча в абсолютной тишине подошвой аккуратных туфель, и слегка надавливает на белую ступеньку клавиши. Звук получается каким-то потусторонним и нереальным, ведь вокруг нее и даже за пределами огромной залы господствует серая ночь, а окна с трудом посылают в помещение тусклый свет лунной дорожки. Еще пару неуверенных звуков раздается эхом, отлетая от стен пронзительным воплем, точно в самом рояле сидит приведение и наигрывает только ему известный мотив. Графиня продолжает подбирать забытые ноты "Мелодии слез" Бетховена, закрывает глаза и грустно улыбается, даже когда не попадает по нужным клавишам. То ли рояль расстроен, то ли музыка проигрывает по всем фронтам настолько, что ее не может передать даже кусок дерева с встроенными пружинками. — Правда, сегодня очень красиво? — Эльза вздрагивает, резко убирая ладонь с полупрозрачного скелета оголенных клавиш, и заглядывает за рояль. Там сидит, сложив ноги по-турецки, рыжая девчонка. Сидит и ловит ровные струны лунного сияния. Анна открывает глаза, пронзая директрису бездонными океанами глаз и улыбается, словно знает, что ее в любом случае не станут отчитывать. За прошедшие пару дней она стала особенно раскрепощенной. Ничего не боится. Никого не слушает. И ко всему прочему, ходит ночами по школе и сидит со сторожем у камина. Эльза не понимает, куда делась вся ее застенчивость и робость. Девчонка расцвела, как весенний цветок, не дождавшийся жарких дней лета. — Я хотела спросить вас... Можно? — перебирает маленькими ладонями складки школьной юбки и продолжает сидеть на холодном паркете. — Спрашивай, — Эльза думает, а нужно бы действовать. Отчитать по всем пунктам нарушенных правил и загнать в постель. Однако графиня и сама еще слишком молода, поэтому и ее мучает бессонница. — Где Лиззи? Её не было сегодня на уроках. — Она... Она пока что не будет на них присутствовать, временно, конечно, — директриса отступает на пару шагов назад, собираясь уйти поскорее, чтобы не видеть мальчишеских глаз в обрамлении девчачьих ресниц. — Это из-за ее кашля? — Тебе не о чем переживать, с ней все будет в порядке, — Эльза уже почти касается гладкой поверхности дверной ручки, как замечает движение позади себя, а потом ее плеча касается теплая ладонь Анны. Теплая даже без перчаток. И вся Анна невероятно теплая. Стоять рядом с ней — означает сгореть заживо. — Обещаете? — Блэр, как ребенок, протягивает ладонь для рукопожатия. И где она только нахваталась таких абсолютно не дамских манер? Эльза отрицательно качает головой, показывая тем самым, что не намерена касаться ее ни при каких обстоятельствах. Субординация кричит безмолвным аккордом по обеим девушкам. Разница в возрасте не в счет. — Поверь мне на слово. — Верю, — Анна моргает, поддаваясь вперед, и хватает графиню за запястье. Эльза дергается, не ожидая ничего подобного, а на лице ученицы ни тени смущения. И кто из них сейчас капитан корабля? Огненные волосы врезаются пламенем в глаза наследницы, а там и до пожара рукой подать. Эльза представляет, как горит одинокий рояль вместе со всей школой, а затем резко мотает головой, прогоняя безумные картины, навеянные атмосферой ночи. — Сегодня мы танцевали вальс. У меня полный провал. — Что, прости? — Эльза вновь слышит и пропускает через себя ужасно не аристократическую речь. — Научите меня танцевать вальс? — Я... право, — Эльза мямлит впервые за НИКОГДА, влекомая резкими движениями ученицы. — Идемте, идемте, — Анна тянет ее на себя, словно ей пять лет, а перед ней тот, кто откроет ей все истины необыкновенного и страшного мира. — Будет здорово, если я, разумеется, не отдавлю вам ноги. Я неуклюжа, как тысячи слонов! А вы видели слонов? В книгах пишут, что они водятся в Индии... А, может, врут? Люди такие лгуны... — Анна, что? Постой, ох, — Эльза старается сохранить ровную осанку, но ученица ниже ее на целую голову, поэтому тянет ее вниз, чтобы заглянуть в глаза. У Блэр совсем отсутствуют всякие границы. — Следи, пожалуйста, за речью? Что за обороты? — Как мне встать? — Анна игнорирует замечание и, к удивлению, заставляет играть по своим правилам. Эта юная Блэр, отмечает Эльза, еще невыносимее своего младшего брата. Но она до дрожи в собственной спине влюбилась в каждую мелочь, принадлежащую рыжей ученице. Эльза ухмыляется и принимает условия игры. Хватает девчонку за талию, притягивая к себе, и замечает, наконец, как та начинает покрываться красными пятнами смущения. Слишком близко. — Так заведено, что ученицы интерната заучивают обе партии танца, — графиня берет ладонь Блэр и кладет себе на плечо, наблюдая за широко распахнутыми глазами Анны. — Но я не ученица, и вам бы следовало об это подумать, прежде чем дерзить таким откровенным образом. — Но ведь я... — Анна не успевает договорить, а на ее талии поверх льняной рубашки сжимаются тонкие аристократические пальцы. — Секрет улучшения техники, — продолжает холодным тоном директриса, сумевшая взять себя в руки, — расслабить свое тело и позволить себя вести. Анна, кружась в темноте огромной залы, подмечала игру лунного света, отражающегося от рояля и падающего на такое красивое, почти фарфоровое лицо директрисы Норвудской школы.