Daughter of Destiny

Анна просыпается ранним утром следующего дня от косых солнечных лучей поздней осени. Пасмурное, холодное и сырое утро на исходе декабря прилетало морозным ветром сквозь приоткрытое окно и заставляло что есть силы кутаться в теплый плед. В голове все еще звучит плавная мелодия вальса, придуманного ее полуночным сознанием: грани бытия разбиваются на реальную жизнь с ирреальными снами. По привычке хочет дотянуться до кровати рядом с ней и коснуться плеча подруги с золотистыми волосами, но рука замирает в воздухе. Лиззи нет, как нет прошедшей ночи, словно она была бледным призраком. Как скоро они теперь увидятся? Увидятся ли вообще? Анна знает, как губительны симптомы, которые мучили блондинку последнее время, а еще эти ее вечно босые ноги... — Всё наладится, — шепчет самой себе Анна, натягивая полушерстяную юбку на талию. Ленты-завязки стягивают молодое тело, и Блэр понимает, что жутко хочет есть, потому что пропустила вчерашний ужин, спрятавшись в бальном зале за старым черным роялем. Однако другие ученицы уже давно встали, видимо, разбуженные колоколом, она же, не спавшая почти всю ночь, не расслышала утреннего подъема. — Мне конец... Анна тихо спускается на первый этаж, следуя по знакомому маршруту, и забегает рыжим лисенком в большую, но неопрятную комнату с выцветшими обоями. Здесь обычно сидит сторож, утомленный утренней заботой, и ворошит угли в черном нечищеном камине. Жар от очага бросается в лицо, но в холодном и сыром помещении это едва ли не дар ангелов. Старик и в это утро не изменил своей традиции. Едва он почувствовал пристальный взгляд девчонки, как тут же обернулся и указал немым жестом на стопку пожелтевших конвертов, половина из которых была с печатями. Указывает, не говоря ни слова, потому что привык общаться с тишиной, окружающей его, вероятно, с самого детства. И бог знает, как он научился говорить то немногое, что приходилось от него слышать. Блэр медленно подходит к столу из красного дерева и, наклонившись над указными письмами, рассматривает выведенные разными почерками строчки с адресами и именами. "Анна Блэр. Норвудская школа близ Лондона." красуется широким заголовком странная надпись, потому что Анна теперь знает, как подписывать письма, и то, что лежит перед ней, явно не послание от знатной особы. Она разворачивает скукоженный конверт, видимо, намокший в дороге или испытавший на себе волнение отправителя, и замирает с широко открытыми глазами. — Это от моей старшей сестры... От Хейли! — ей страшно читать письмо, ведь сестра редко писала без серьезной на то причины, но она, переборов себя, следит за неровными, убегающими то вниз, то вверх строчками. "Дорогая моя Анна, пишу тебе в состоянии критической необходимости, потому что не могу не уведомить тебя о недавних прискорбных событиях в нашей глухой деревушке. Я уже день, как занимаюсь похоронами. Наверное, ты уже знаешь, что милый наш отец, скоропостижно скончавшийся на днях, не вынес проклятой лихорадки. Теперь же небольшой наш семейный домик пуст, но мы с моим мужем решили продать его, так как не имеем возможности бывать в Норвуде. У меня двое маленьких детей, а холера пугает меня сильнее самого дьявола, поэтому решено было отдать нашего младшего брата в руки старика Блэра. Дедушка Август вполне обеспечен и, по слухам, живет на окраине Лондона, что не плохо, учитывая сложившуюся ситуацию. И, может, я молю Небеса, Олаф однажды пойдет в школу. Две тысячи фунтов, что так старательно откладывал наш отец, потрачены на покрытие долгов, половину же из них забрал наш дедушка, объясняя это тем, что теперь на его плечах будет сидеть ребенок. Так ли это хорошо, я не знаю, но во всяком случае лучше, чем приют. Прости, что приходится вот так неожиданно сообщать тебе столь неприятные новости, однако крепись, Анна. Ты ведь всегда была самой сильной из нас. В добром ли ты здравии и как твои успехи в труде? Если тебе плохо или трудно, найди того, кому хуже и труднее, чем тебе, и помоги ему. Бог милостив. Прощай. Хейли Блэр. Норвуд." Слезы капали на измятый лист, и Анна ощущала, как от сердца к самому горлу подступала обжигающая сила отчаяния. Ей хотелось бежать без оглядки, расправляя руки, точно птица перед полетом, или вовсе зарыться с головой в ледяную шапку снега, чтобы заморозить вспыхнувшее чувство боли. Сторож угрюмо качал головой, видимо, догадываясь по выражению лица Блэр, что письмо таило в себе далеко не радостные новости. Камин трещал от подкинутых дров. Дышать становилось все труднее. — Этого просто не могло случиться... Милый отец, как жесток и внезапен час расставания, — Анна вытирала слезы, но те, казалось, лились сами по себе, живя отдельной жизнью. Она резко выпрямилась, вглядываясь в стену напротив сквозь мокрые от слез ресницы, и в ту же секунду внезапно подорвалась с места, выбегая из комнаты. Она направилась быстрым шагом к выходу, туда, где приоткрытая массивная дверь открывала узкую полоску дневного света. Олаф, обнимая колени, сидел на подоконнике и смотрел на голые деревья, полузакрытые шапками снега. После небольшой церемонии похорон его закрыли в домике лекаря, опасаясь, что он сбежит, совсем как недавно, а мистер Лойд и вовсе с угрюмым лицом погрозил ему пальцем. Впрочем, и лекарь нисколько не сдерживал слез в это пасмурное зимнее утро. Сегодня первый день рождения Олафа, когда он один, а рядом только страшные и зловещие тени, отравляющие неокрепшее детское сознание. Во всем произошедшем не было ничего, что могло бы вытравить из него живущую все эти годы любовь, но достаточно для того, чтобы вызвать отчаяние, сравнимое разве что только с потрескавшимся на речке льдом — достаточно ступить, и ты провалишься в бездну обжигающих ледяных игл. — Ты не хочешь увидеться с сестрой, милый? — мальчик вздрагивает от старческого голоса за его спиной. Мистер Лойд хромая подходит к маленькой фигурке с растрепанными белокурыми кудряшками и кладет шершавую ладонь на светлую макушку. — Анна приехала? — глаза у Олафа загораются, как лампады во время похорон священника, и он смотрит на старика, словно увидел ангела небесного. — Твоя старшая сестра Хейли приехала, а ты даже не подошел к ней после... Не грусти, милый друг, ведь у тебя есть мы, — лекарь ощутимо вздыхает, доставая из потертых карманов желтый, похожий на кусочек янтаря леденец. — Держи. Олаф мотает головой из стороны в сторону, но послушно принимает забытую детскую радость. — У тебя ведь сегодня день рождения. Все же ты должен, как и все дети, быть рад, что стал на целый год взрослее. Скоро старика Лойда перегонишь, верно? — Олаф ничего не отвечает, продолжая сидеть неподвижно на холодной поверхности подоконника. Тучи, такие несвойственные концу декабря, густо обволакивают ровную долину, разрезанную мерзлой полосой ручья. Птицы кружат черными точками, но, кажется, и им как-то неспокойно и страшно, потому что острые крылья нервно дергаются, то резко опуская их тела вниз, то также резко поднимая к серой пелене утреннего неба. — Скажешь что-нибудь? — кашляет лекарь и смотрит в синие мальчишеские океаны в обрамлении длинных ресниц. Вспоминает сестру Олафа. Такие разные глаза, но такой одинаковый взгляд. Вроде бы и детский, но с какой-то потусторонней серьезностью. — Мисс графиня обещала приехать, но, знаете, видимо, даже ангелы не научились говорить правду. Они забрали папу, как и маму, и скоро придут за мной, потому что завтра меня заберет дедушка, а он, теперь я знаю, навсегда разлучит меня с прежней жизнью... — Откуда такие мысли, сынок? У тебя не температура случайно? — мистер Лойд, шокированный недетской речью, вопросительно смотрит на Олафа, словно увидел призрака. — Я хочу увидеться с Анной. За окном зябло жмутся друг к другу сизые голуби, и с их клювов капает вода. Олафу до дрожи нестерпимо хочется тоже к кому-нибудь прижаться. Его так утомила взрослая суета, абсолютно никчемная и бесполезная, думает он. Взгляд синих глаз вновь возвращает детскую наивность, и Олаф начинает плакать, утыкаясь в старый жилет лекаря. Рыдает, и впервые рыдает настолько сильно и пронзительно, что, кажется, разорвется жалкая грудная клетка. Аптекарь испугано гладит мальчика по спине, потому что ни разу не видел таких бурных истерик, ведь всегда думал, что маленький Блэр очень спокойный и даже немного глупый для подобного. Но Олаф, как оказалось, впервые показывает свое разбитое сердце. Когда Анна выходит во двор, белоснежный с песочным отливом конь графини уже задорно виляет хвостом далеко за пределами витиеватых ворот Норвудской школы. Блэр бежит к толстым железным прутьям, скрывающим внешний мир, но подбежав обжигается застывшей ледяной поверхности. Одергивает ладони. Ни коня, ни тонкого силуэта директрисы уже не видать, и только морозный воздух стоит вокруг, словно и его можно потрогать. Анна оседает на расчищенную от снега дорожку и закрывает глаза, беззвучно рыдая в безмолвии заснеженной территории. В голове проносятся со скоростью света миллионы мыслей. Теперь Август Блэр и к ней нагрянет, ведь не оставит в покое никого, кто хоть как-то причастен к семье его сына, а, если учесть тот факт, что ему придется платить за обучение своей внучки, то можно представить, как именно он распорядиться ее дальнейшей судьбой. Но ее волнует далеко не собственное будущее, ведь Анна уверена в себе и своем твердом характере — она не пропадет... Но брат, милый маленький брат погибнет в руках этого беспощадного ко всему слабому человека. Август Блэр в лучшем случае будет эксплуатировать Олафа в личных целях, а о худшем исходе Анна и не смела думать... — Что же делать? — слезы неприятно застывали на морозе, превращаясь в соленые льдинки. — О, ангелы, мисс Блэр, почему вы в такой холод без верхней одежды? — миссис Нэкк торопливо поднимает Анну за локоть, отряхивая снег с теплой юбки. — Ужас, что творится! Если вас увидит воспитательница, клянусь, не оставит на вас живого места! Но почему же вы рыдаете? — У меня папа умер, — Анна поддается секундному порыву и обнимает женщину, продолжая лить слезы. В этот миг ей кажется, что умереть не так уж и сложно и страшно, как об этом говорят и пишут. Гораздо страшнее жить и не знать, что ждет тебя впереди, учитывая, что ничего хорошего произойти и не может. — Умер, понимаете? А там брат... И мисс Эльза... Куда она уехала? Зачем? Почему даже не сказала ничего? — Право, я не знаю... Служанок не посвящают в такие дела. Вероятно, что надолго, раз... Она не мисс Эльза, а мадам, вы ведь знаете правила. Ну, милая, тш-ш-ш-ш, — миссис Нэкк гладит тяжелой ладонью Анну, подталкивая ее к зданию школы. — Я сделаю вам чаю с мятой, только не плачьте, дорогая. Анна подчиняется и идет по узкой дорожке обратно в обитель дисциплины и возвращающейся болезненной сырости. Она чувствует холодные лапы мрака, исходящие от проснувшегося зла. Думает, что упадет, но идет, невольно передвигая ногами. У ее брата сегодня праздник, а он должен справляться с их общим горем в одиночку, да еще и дедушка, наверняка, подливает масла в огонь. Анна решает бежать. Сегодня же. Домой. Потому что в ней говорит чувство почти материнского долга. Она не оставит Олафа, как и обещала, а в школе ей более нечего делать, ведь теперь, когда жизнь распадается на ее глазах, приходится принимать решения не в свою пользу. Пусть графиня уехала! Да и кто она ей такая в самом деле? Просто девчонка из богом забытого края... Пусть уезжает... У Анны есть куда более важные дела, напрямую связанные с ней... Она убежит, если нельзя уйти добровольно. Она не будет ждать, когда за ней придут, чтобы связать по рукам и ногам, потому что теперь знает, на что имеет право... Анна тихо заперла дверь общей спальни, натягивая на ноги сапоги, скрытые длинными полами плаща. Свечи, затушенные сторожем, все еще пахли жидким воском и дымом, а по коридору гулял лунный свет, проникающий через окна, находящиеся за лабиринтом спален. Она прошла мимо чулана, бального зала и остановилась у приоткрытой двери столовой, не решаясь заглянуть внутрь огромной и холодной комнаты. На подоконнике лежали тени от ожившей герани, а листья растения, как руки, тянулись к ночному свету. Анна бросила взгляд за дверь: у стены возле стрельчатого окна на скамейке стояла маленькая девочка лет десяти и, кажется, спала, не обращая внимание на свое незавидное положение. Графиня уехала, отпустив цепи, которые сдерживали гнев и ярость, заключенные в оболочку добродетели. Блэр и сама была ненамного старше наказанной ученицы, однако у нее хватило бы ума не терпеть подобное и лечь на скамейку. Вряд ли кто-то следил за девочкой в столь поздний час... Ей стало жаль малышку, но она понимала, что, разбудив ее, разбудит и тех, кто уже не даст ей шанса на побег. Анна развернулась, неслышно убегая к выходу, туда, где горело пламя очага, где сидел старик-сторож, наверняка, уже уснувший и не подозревающий о ночной беглянке. Пронизывающий ветер встретил ее в общем безмолвии двора, когда она пролезла через прутья ворот. Те не заскрипели, как обычно, и Анна выдохнув сильнее укуталась в воротник плаща. Она впервые сбегала и чувствовала себя брошенной на произвол судьбы, хотя сама кидалась в объятия мрака и голода. Как далеко отсюда норвудская деревушка и в какую сторону идти? Она посмотрела направо, потом налево, не зная, куда направиться, но, вспомнив, что повозки, выезжая из школы, медленно поднимались на холм к высоким деревьям, пошла туда же, до тропинки, пересекавшей пригорок, которая, как ей думалось, дальше снова выходила на дорогу. А если графиня вернется, а ее не будет? Что она скажет? Сердце у нее сильно забилось, когда она об этом подумала, и Анна чуть было не повернула назад. Прижала руки к груди, и почувствовала, как во внутреннем кармане что-то зашелестело, ощутимо ткнувшись острым уголком в грудь. Блэр распахнула плащ, доставая белоснежную бумагу, сложенную вчетверо: лист пах очень приятно. Ночь, освещенная выпавшим снегом, позволила Анне без труда прочесть неожиданное послание. Почерк был ужасно красивым и непонятным, но она, уже довольно преуспевшая в грамоте и письме, смогла разобраться в старательно выведенных буквах. В голову ударил аромат высшего света — даже через бумагу веяло твердой сдержанностью и великолепием. "Милая Анна, я уверена, что вы не будете меня осуждать, узнав о моем незамедлительном отъезде. Я покидаю Норвудскую школу на неопределенный срок, оставляя вас, юное создание, плыть волею судьбы без моей помощи. Надеюсь, что управлюсь с делами покойного моего отца к началу Рождества, к тому же мне необходимо посетить и другие школы уже в пределах самого Лондона. Если вас настигнет какая-либо беда и вам не к кому будет обратиться за помощью, то вот мой вам адрес: ул. Мэйфер 2, Лондон. Люблю вас, ангел. Эльза Разенграффе." Анна прижалась губами к ледяной поверхности письма, а в голове набатом стучало "люблю вас, ангел". Теперь Блэр была готова бороться с чем угодно, ведь была не одна. Эльза спрыгнула с коня, поправляя удила и ожидая, пока старик Грег появиться за массивными дверями поместья. Камердинер не заставил долго ждать, выпуская на улицу сперва здорового сенбернара, а потом и себя, щурясь от дневного света, как дряхлый и потрепанный жизнью крот. Графиня рассмеялась, не удержавшись от подобного зрелища, но тут же замахала руками, пытаясь остановить тяжелое животное, бегущее к ней навстречу. Молодой пес весело завилял хвостом, высунул язык и коснулся черным носом бледных рук женщины, однако не залаял, хотя и имел на это свое полное собачье право. — Вот же скотина! Фу! Отойди от мадам! — Грег тяжело хромая, ухватился за ошейник и потянул пса на себя. — Кошмар, Грег, меня не было всего пару недель! Чем ты его кормил, ведь он размером с Зефира? Здравствуй, старый ворчун. Как твое здоровье? — Эльза все же не погладила пса, хотя и хотела. Она совсем не ожидала увидеть вместо толстенькой крошки здоровенного волкодава. — Он объел уже всех в Уингфилде. Ничего. Вот, не ожидали вашего визита. Вы, как обычно, хоть бы весточку отправили, ведь у нас, поди, и не приготовлено ничего. Чаю? — старик ухватился за поводья коня, и Зефир дружелюбно ткнулся теплыми лошадиными губами в щеку слуги. — Да погоди ты, леший, целоваться! Так что, чаю? — С бергамотом, Грег. Я не надолго. Через пару часов Зефир должен быть готов. Еду в Лондон по делам. Эльза опустилась в кресло возле стеллажа с книгами в красивых переплетах. Её угнетала перспектива отъезда в самую гущу светской жизни. Лондон примет ее в свои объятия, как принимает в объятия удав свою безропотную жертву. Однако она имела до предела твердый характер, и многие акционеры и вельможи трепетали, услышав одно лишь ее имя, но это был не тот трепет: в нем было больше похоти, нежели страха. Эльза читала их души по глазам. Англия вся умещалась в этих полупрозрачных зрачках с надменным блеском. — О, отец, может, нужно было взять с собой Анну? Клянусь, ее съедят эти змеи, — Эльза устало провела по векам, а затем пропустила сквозь длинные пальцы платиновые локоны волос. Она вытащила с полки первую попавшуюся на глаза книгу, и та раскрылась неожиданно и легко. Старые пожелтевшие листы хранили отпечаток прошлого. На форзаце красивым почерком было аккуратно выведено "Граф Эдуард". Невольные слезы подступили к глазам, но Эльза вовремя взяла себя в руки. В середине между страницами, на которых красовались миниатюры Альбрехта Дюрера, лежали засушенные веточки гербария. Полевые цветы теперь невозможно было обозначить — просто, обычные полевые цветы некогда голубого оттенка. Эльза собирала их вместе с отцов одним далеким летним днем, когда тот, поддавшись какому-то сентиментальному чувству, решил сохранить частички солнечного тепла в своей любимой книге по экономике и искусству. Странное сочетание, подумала тогда Эльза, однако оно было, и отрицать его казалось невозможным. Она невольно сравнила себя с этим цветком — она тоже гербарий в книге какого-то коллекционера. Ею овладела злость, граничащая с отчаянием, и, повинуясь секундному порыву, Эльза выкинула прошлое в разогретые угли камина. Никто больше не будет хоронить ее чувства подобным образом.