Daughter of Destiny

— К тому же, мне необходима окончательная бумага, такая, чтобы ни Август Блэр, ни кто-либо еще сомнительный, носящий те же привилегии, не смог претендовать на мальчика, — Эльза отодвинула в сторону графин с водой, помедлив с секунду, прежде чем её уверенный взгляд обжог мужчину, задумчиво рассматривающего листы бумаги, пока еще нетронутые пером, — и на Анну, разумеется. Мистер Стоун, широко улыбнувшись, печально скрестил руки. Улыбка, в его случае, и это графиня знала наизусть, сулила лишь разочарование, но в Эльзе теплилась надежда получить помощь от, пожалуй, единственного человека, знавшего её так же хорошо, как и она сама. В её жизни было мало мужчин, которым она действительно могла доверять, а не только восхищаться, впитывая их манеру общения. Её учили оценивать мужчин, а в особенности — их материальное положение в обществе, и, как бы она не хотела, ей пришлось принять негласный устав гувернеров и гувернанток. Будучи маленькой, она не видела другого общества, у неё не было подруг, она не наблюдала взросление других девушек, и, когда тело в какой-то момент подвело её, Эльза с ужасом поняла, как много возможностей есть у юношей, чьё изменение визуально отразилось лишь на голосе. Пока мальчишки передразнивали друг друга своими исказившимися голосами, ей приходилось терпеть нехватку воздуха, позволяя заточать свое тело в корсеты, чулки и ленты, в то время как внутри все пылало и жгло от боли не только моральной, но и физической. Еще маленький Люк Стоун, сын уважаемого адвоката, крутил соломенные шляпы на заднем дворе семейного особняка Разенграффе, когда совсем юная графиня, выдернув жемчужную заколку из аккуратно заплетенных волос, выкинула её в пруд с красивыми, но однолетними лилиями. Мальчик тогда долго смеялся над её красными от гнева щеками, но ему было пять, а Эльза уже давно закончила читать Дарвина и знала, как недолго они будут на равных ступенях социального развития. Впрочем, дружба сохранилась, хотя Стоунам пришлось уехать на время из Лондона во Францию, откуда уже вернулся только мальчик с расстроенным капиталом и полным разочарованием в жизни. Молодая жена скончалась от воспаления легких через полгода после рождения ребенка, и мистер Стоун шутливо отмахивался, мол, строить карьеру куда важнее чувств. Эльза его пугала до глубины души, но он всё равно не упускал возможности по-доброму съязвить, когда видел её в строгом брючном костюме посреди шелковых юбок. И только ему она позволяла эту язвительность. — Вы сегодня в платье, мадам? Почему же? — Не хочу отбивать у кавалеров их дам. Стоун, ты каждый раз спрашиваешь об этом, не надоело еще? — Эльза тяжело выдохнула, нервно прокрутив кольцо на правой руке, и отстегнула пуговицу у плаща. — У тебя тут очень солнечно, словно другой мир... Кстати о мире... Как поживает маленькая мисс Стоун? — Кто? — адвокат устало протер очки, чтобы неуверенно вновь нацепить их себе на нос. — Твоя дочь, Люк. Мира. — Ах, да, конечно, — мужчина впервые отвлекся от разглядывания бумаг. — Хочет стать адвокатом. Люк посмотрел на улыбнувшуюся Эльзу, махнув рукой, как делал всегда, когда хотел избежать неловкого разговора. — Мы оба знаем, Эльза, что это невозможно. — Время не стоит на месте, — печальнее, чем хотела, произнесла графиня. — В отличие от меня, — грустно улыбнулся мужчина. — А что насчет тебя? Сколько сердец успела разбить за последний год? Эльза скрыла улыбку, посмотрев на яркое солнце за окном. Ей даже стало жарко, а свет напомнил Анну. Сейчас ей не хотелось возвращаться в Норвуд, хотя именно там она чувствовала себя свободнее, ведь посреди вековых деревьев и хрупкой тишины, живущей в подталом снегу, жили её мысли, новые и оберегаемые от прошлого, которое связывало её с Лондоном и делами покойного отца. Переступить через порог Уингфилда — значило вернуться домой, в стоячее болото; опять бродить по безмолвному холлу, подниматься по мрачной лестнице, сидеть в своем одиноком кабинете... Она так и не определилась с чувствами к девчонке, вернее, не смогла облечь мысли в слова, и чувствовала, что слова то ей сейчас жизненно необходимы, как якорь для корабля, готового унестись течением в открытое море. Эльза не хотела в море, сейчас ей нужен был берег... И Анна. — Анна Блэр, верно? — голос прозвучал совсем рядом, и Эльза вздрогнула. Мысли перепутались, когда она услышала вопрос, вылетевший из уст мужчины еще несколько раз. — Как ты? Что? — Эльза попыталась лихорадочно найти выход из лабиринта одностороннего диалога. — Мы говорили об Анне Блэр, дочери ныне покойного Агнара Блэра, норвудского священника, которая сейчас не совсем законно находится у тебя на Мейфере, так? Эльза, ты какая-то бледная... Что-то случилось? — мистер Стоун вновь потянулся к оправе очков, едва не задев графин с прозрачной жидкостью. Вода отразила блеск зимнего солнца, точно летом в жаркую погоду. — Да, прости, я... — Эльза заметила мельком, как начали дрожать её руки. С ней такое уже случалось, но это было так редко, что она едва ли могла бы вспомнить, где и когда. — Я просто задумалась. Знаешь... Эта девочка дорога мне... — Нечего себе, Эльза... Хм, — мужчина потянулся за чистым листком бумаги, явно удивленный таким нетипичным откровением со стороны женщины, хоть и уж очень давно знакомой, а всё равно весьма холодной и загадочной. — Я всего лишь обычный солиситор, не более, но в случае, как ты говоришь, с Августом Блэром, дело и правда может приобрести выигрышную для нас сторону, но, насколько мне известно, Анну Блэр с её дедушкой ничего, кроме крови, не связывает. Эльза молча выгнула бровь, и в её синих зрачках отразились прямые лучи дневного солнца. — То есть... Как это — ничего? — Её сестра, эм, Хейли Блэр, кажется, является её представителем, — Люк устало обмакнул перо в чернильницу, обдумывая порядок заполнения договора, — по крайней мере, так записано в официальной бумаге на... А, впрочем, знаешь, эти школы без должного контроля едва ли способны вести какие-либо дела, представляешь? Едва девочка сбежала из интерната, как оттуда тут же пришла бумага, и не куда-нибудь, а в Лондон, к Августу Блэру, человеку, который не принимал в её воспитании ни капли участия, не говоря уже о том, что ему дела нет до неё вовсе. Конечно, им бы следовало почитать соответствующие бумаги, но куда там, они просто послали письма на два адреса, в надежде, что какое-нибудь да дойдет. — Пора сообщить миссис Стоун неприятную для неё новость, — Эльза нахмурилась, сжимая пальцы рук, — сколько этот монстр требует за мальчика? — Звучит, будто ты угрожаешь моей жене, а я даже близко не знаком с этой женщиной...Август Блэр? Я был у него в тот же день, когда ты мне написала... Учти, я сделал это исключительно по старой дружбе, понимая, что без взятки дело не продвинется дальше этого порога... Прескверный, надо сказать, экземпляр... Клянусь, я всегда считал твоего отца чудаковатым, но это... Он, к слову, быстро согласился на условия, стоило мне заикнутся о бумажках. К детям бедняков Лондон не питает сочувствия, поэтому тут нужно всё сделать быстро и... Кого я обманываю? — мужчина дописал последнюю строку, разминая плечи и пробегаясь глазами по записям. — Олаф уже должен был бы работать на фабрике, раскручивая старые канаты, но надеюсь его милый дедушка не намерен так подло с нами поступить, ведь если он его туда отдаст, нам придется иметь дело уже с уполномоченными органами... Он просит семь тысяч фунтов, Эльза... Теперь Эльза отчетливо ощутила тот самый якорь, зацепившийся за дно морского берега. Но отчего-то, и это было странно и ново для неё, ей понравилась такая ассоциация, и ей стало грустно и приятно одновременно. — Цена корабля по нынешним меркам... — Эльза устало коснулась прикрытых век. — Что ж... Могло быть и хуже... — Послушай, не моё дело, конечно... Но ведь это баснословная сумма, Эльза. Купить школу выгоднее, как мне кажется... — Этот ребенок много значит... для меня, — Эльза отвела глаза, — где нужно подписать? Люк озадаченно хлопал глазами, пока графиня прятала эмоции, рвущиеся наружу. — Что-то я не помню вас, мадам... Вы точно Эльза Разенграффе? Когда вы успели обзавестись дорогими для вас людьми, да еще и детьми? — Люк засмеялся, указывая пальцем место подписи. — О, право, умолкни, Стоун! — Та женщина... Зачем она сюда приходила? — долговязый мальчишка на две головы выше Олафа отчаянно пытался заглянуть последнему в глаза, протирая уже и без того до блеска начищенный бокал старой серой тряпкой, когда часы показали половину шестого вечера. Мальчики сидели на высоких деревянных стульях в чулане, гордо именовавшимся складом, в котором хозяин сомнительного заведения хранил алкоголь, а также посуду, предназначенную для посетителей. — Зачем тебе? — Олаф то и дело поглядывал на приоткрытую дверь, надеясь увидеть знакомый силуэт женщины — бледный призрак, то появляющийся в его жизни, то вновь исчезающий. — Интересно, просто... Она, вроде как, к тебе приходила... — голос мальчишки был высоким, и, когда он говорил, казалось, будто рядом говорят еще несколько человек, перебивая друг друга без остановки. — Знаешь, к дедушке вчера еще кое-кто приходил, а к нему вообще редко приходит кто-то прилично одетый... — Олаф задумался, словно и сам еще не до конца осознал причины визита упомянутого человека. — Они мало разговаривали, а гость и вовсе не притронулся к пиву. Наверное, дедушка решил отдать меня кому-нибудь, я слышал, как других детей, родители которых умерли, отправляют на заводы... Я думаю, что скоро я перееду... Лондон ведь большой? Анна говорила, что большой... И вдруг я смогу её увидеть? — Кого? Ту богатую женщину? — Анну. — Твоя сестра? — Одна из сестер. Еще есть Хейли, но дедушка запретил нам видеться, — Олаф, вдруг разозлившийся, выкинул тряпку, и та с характерным шлепком стукнулась о стену, оставив на ней мокрый след. — Он ужасный человек, и все люди такие ужасные, и злые, и... Кроме Анны, — он уронил голову на руки, и белые кудряшки блекло засияли в свете старой лампы, — она одна всегда с ним спорила, словно и вовсе не боялась... Худой мальчишка вернулся к протиранию стакана, надеясь отвлечься от мыслей с помощью механических движений. В мытье посуды, казалось, заключались для него все жизненные перипетии. — Розали, а пирог так и должен шипеть? — Анна отчаянно старалась не думать о событиях утра, помогая экономке с готовкой и уборкой. В конечном итоге, Розали только отмахивалась от вечно назойливых девушки и кота. Уильям не упускал возможность подцепить оборки ситцевого платья и стащить остатки крема со стола. — Он яблочный, детка, а следовательно — просто обязан шипеть, и хватит прислоняться к духовке! — служанка не без улыбки вытерла рукавом сладкую пудру с носа Анны. — Как много у тебя, однако, веснушек. — Это всё солнце, Розали, хотя в Норвуде погожие деньки редкость... — В Лондоне ничуть не лучше, уж поверь, — женщина опустилась в кресло, взявшись за вязание. — Тебе, наверняка, здесь ужасно скучно со старушкой? Сейчас бы быть где-нибудь на вечере, я права? Нынче, знаешь ли, утонченные юноши пошли... Ты не смотри на графиню, она имеет право вести себя отчужденно, сама знаешь... С тех пор, как она была малышкой, утекло много времени, и я бы сейчас с удовольствием понянчилась с какой-нибудь крохой, однако, и это ясно как день, Эльза не намерена продолжать свой старинный род. Приходится нянчить глупого плешивого кота... Уильям, явно распознававший человеческую речь, прыгнул к Анне на колени. Блэр сидела на полу, когда когти кота ощутимо впились в нежную кожу ног. — И вовсе он не плешивый... — заметила Анна, поглаживая зверя по гладкой черной шерсти. — Ты это моему кошельку в следующий раз скажи, когда доктор Споук будет вновь бороться с его паразитами, — Розали хмыкнула, не отрываясь от своего любимого занятия. Анна вдруг поняла, что солнце, едва мелькавшее среди облаков, вовсе куда-то ушло, погружая квартиру в полумрак. Экономка зажгла лампу и подбросила дров в камин. Полы были холодными, но Блэр упорно игнорировала этот факт. Холод заставлял её смотреть на вещи прямо. — А разве у вас нет детей? — Анна неловко взглянула на маленькие морщинки, которые то появлялись, то исчезали в уголках рта, когда Розали улыбалась или хмурилась. — Я, сколько себя помню, всю жизнь работала прислугой, и, хотя хозяева всегда были ко мне добры и не запрещали общаться с мужчинами, я всегда понимала, что не хочу подобной жизни для своих детей... Я ничего бы не смогла им дать, по крайней мере, ничего из того, что сделало бы их достойными людьми... — старушка глупо улыбнулась своим мыслям. — Вы достойная, Розали. Есть дети или нет, это не определяет вас как человека, — Анна не отрывалась от гладкой шерсти Уильяма, стараясь сосредоточиться на его мурчании. — Дети — это ответственности, к ним нужно быть готовыми... Их мало захотеть, я считаю... — Тебе ведь шестнадцать? — Анна промолчала, отведя взгляд. — Я знаю девушек, которые становились мамами и раньше. — Моя мама рано родила, — глаза Блэр вдруг потемнели, словно её сознание накрыло штормовой волной, — я знаю, как это тяжело... Нужны деньги, и силы, и... Достойный мужчина... У мамы было все, кроме, пожалуй, первого, но она всё равно умерла, а потом отец... Кроме того, у меня ведь еще младший брат, и ему нужна поддержка. Я просто не в праве сейчас выбирать только за себя... — Не горячись, милая, я только говорю об элементарном женском счастье — быть кому-то нужной, — Розали выдохнула, продевая одну петлю в другую. Её монотонные движения успокаивали Анну. — Мы нужны нашим детям. — Но и мы ведь чьи-то дети... — Анна обхватила себя руками, словно пытаясь защитить саму себя, — я бы все на свете отдала бы за одно только объятие и теплые руки мамы... Всё бы на свете... Розали, а когда графиня вернется... — Ох, — экономка сердито чиркнула спицей, — натура вольная — жди её, как тепла в середине декабря... Она словно за пару лет превратилась в мужчину, не девушка, ей-богу, а юный денди... Внутренне, само собой... Такая элегантная и образованная женщина, а характер — оторви и выкинь! Вся в отца! Упертая, гордая и, ты только погляди, — Розали указала спицей на кота, свернувшегося у Анны на коленях, — это ведь она его притащила! Это чучело прожорливое! Всех животных таскает, словно не дом, а зверинец. С детства у неё в душе поселился дворовой мальчишка. Однажды, — женщина посмотрела на сдерживающую смех Блэр, — не смейся, пожалуйста! Однажды, когда ей было восемь или девять, граф уехал на охоту, а меня, как всегда, оставил следить за хозяйством, в которое, по его словам, входила и Эльза... Так вот, не прошло и полчаса, как граф отбыл, а эта дикарка притащила в наш чистый, вылизанный до блеска дом крысу! Ох, ангелы небесные, крысу! Где она её нашла? Самое удивительное, Эдуард даже не отчитал её, а это чудовище объедало мою кухню еще добрых полгода... — Это говорит о её сострадании, — Анна мягко улыбнулась. — Это говорит о её беспечности! Лучше бы она детей в дом принесла, вот уж радость была бы мне на старость лет, — Розали, кажется, успокоилась, вновь сосредоточившись на вязании. — Формально я — ребёнок. Считается? — заметила Анна, подавившись смешком. — Ты меня радуешь, милая, хотела бы я, чтобы ты и дальше у нас жила, — Анна сморгнула слезы счастья, ощущая, как внутри неё расцветают подсолнухи тепла. — Может, ты усмиришь своенравную натуру нашей графини? Когда ты здесь, она всё чаще улыбается, и, кто знает, вдруг ты — как раз то, что ей нужно, чтобы забыть прошлое. Мало кто знает, но детство Эльзы не было таким уж насыщенным. Граф многое позволял, но и требовал непозволительно многого. — Я... Знаешь, Розали, — щеки Анны покраснели, и её словно охватила лихорадка, — мадам кое-что сказала мне этим утром, вернее мы обе кое-что наговорили друг другу... Розали вопросительно уставилась на Блэр. — Да вы смеялись, как ненормальные, точно я не гладиолусы принесла, а что-то неприлично смешное, — экономка отложила вязание, — милая, если эта негодяйка тебе чего-нибудь лишнего сболтнула, ты только скажи, и я быстро ей всё выскажу. Я еще вселяю в людей крупицы страха! — Нет, нет, ты... Не понимаешь, это, очень, знаешь... Анна не успела договорить, как раздался стук во входную дверь. Экономка, тут же подскочив, метнулась открывать, но едва в комнату проник холодный ветер, как на пороге засиял черный бархатный костюм молодого человека, нервно сжимающего в руках головной убор. От мужчины пахло дорогим одеколоном и уверенностью. — Боже правый, мистер Роуорд, чем черт... — Розали осеклась, а на её лице отразились все муки грешника, — кхм, графини сейчас нет, но вы, конечно, проходите. Анна тут же подскочила, заметив как спина Уильяма встала колесом в злобном жесте приветствия. Казалось, его шерсть выпускает горячие искры негодования.