Daughter of Destiny

На длинном, укрытом ажурной скатертью столе в двух канделябрах горели теплые почти пастельные свечи, распространяя мягкий свет на едва ожившую залу. Анне с утра не сиделось на месте, потому что до Рождества оставалось несколько часов, а провести его хотелось в кругу семьи, которая была собрана в этот короткий месяц, точно мозаика. Она украшала каждый сантиметр просторной комнаты, и даже теперь, стоя на стуле, тянулась рукой к мраморной статуэтки Психеи, чтобы украсить ту перекрученной в спираль веткой омелы, часть которой лежала рядом на небольшой консоли. Новогодние игрушки, оставленные там же, волшебно переливались глубокими оттенками синего и голубого, словно застывшие льдинки когда-то существовавшей ёлки из прозрачного льда и искристого снега — вот было бы интересно увидеть такую совсем не обычную ёлку, когда вокруг Унгфилда одни вековые ели, которые не то что топором срубить невозможно, а даже и веточку сорвать едва ли удастся, ведь те, точно живые, хранят в себе дыхание норвудского леса. Грег уходит к границе, за которой начинается тьма, но, остановившись у вечнозеленой стены, отчего-то медлит, разворачивается и, как будто присвистнув, зовет с собой пса, тяжело шагающего следом. Зачем он каждые раз туда ходит? Чего ждет? По кому скучает этот странный старик с глубокими серыми глазами, мраморный, как будто и он — часть долгой зимы... — Милая, тебе помочь? — миссис Рив держит в руках корзину с мелкими белыми цветками, которые едва угадываются в густой темно-зеленой листве, пока Анна всё-таки достает до крыльев феи, цепляя конец гирлянды. В корзине среди цветов лежат поддернутые инеем красные яблоки. — Я уже всё, миссис Рив! Анна ловко спрыгивает, шлепая по начищенному паркету, и заглядывает в корзину, доставая оттуда мерзлое яблоко. — Опять вы на босу ногу ходите по дому?! Ну сколько раз говорить, чем чревато такое поведение? — женщина устало вздыхает, направляясь в глубь комнаты, а затем налево, прямо за лестницу, откуда дверь ведет на кухню. Анне на несколько секунд кажется, будто она попала в сказку, потому что дверь резко открывается, впуская начавшуюся с утра метель вместе с Олафом, лицо которого укрыто как минимум тремя шарфами — в руках мальчик держит белого толстого кролика почти вдвое больше него самого. Животное брыкается задними лапами, и с его пушистой шерстки летят капли снега прямо на паркет, образовывая небольшие лужицы. — Олаф! — Анна скрещивает руки на груди. — Сколько тебе говорить, чтобы ты не таскал в дом кроликов? И сколько раз тебе говорить, чтобы ты вообще не таскал какого бы то ни было в разы тяжелее тебя? Посмотри, какие он лужи наделал своими лапами! Кто-нибудь может подскользнуться... Олаф, не удержав кролика, роняет его на пол и вытирает рукавом пальто застывшие кристаллики снега на капюшоне. Лужа в разы увеличивается. — Неужели Розочка будет встречать Рождество в большой холодной клетке? Там ведь холодно, а Грег всё никак её не утеплит... Он целый день возится в сарае с маленькой овечкой! — мальчик с трудом избавляет себя от силков последнего шарфа. Розочка прыгает до теплого камина, упираясь в кирпичную стену толстыми лапками, и тянется к венку омелы, но та слишком высоко, и только видно как уши кролика задевают колючие лепестки. — Тебе не кажется, что для "Розочки" эта крольчиха слишком огромна? — Анна помогает брату снять шарф и пальто, недоверчиво поглядывая на откормленное животное и думая, как кролик, кот и гигантский сенбернар уживутся под одной крышей. Словом, долго думать не приходится, потому что уже через минуту в дом врывается старик с коробкой в руках, а за ним, точно его верная тень, влетает пёс, шлепая лапами по уже растекшейся луже. Грег останавливается у камина и кладет коробку поближе к огню, убирая теплую сложенную вдвое попону. Раздается едва заметное блеяние. С кухни доносится ворчание миссис Рив и угроза подать к столу не только всю живность Уингфилда, но и всех, кто эту живность развел. — Не мерзнуть же малышу в сарае! Лошади — оно другое дело, но ягненок-то совсем еще кроха! — Грег смотрит на кудрявый комок, пока еще не видевший мир за пределами картонных стен, и кажется, будто в этой коробке заключена для старика вся вселенная. — Надеюсь, — шепчет Анна, — Эльза нас не поубивает всех... — Как же! — в дверях появляется злое лицо миссис Рив. — Она ещё и кота сюда притащит, чтобы я окончательно свихнулась в этом зверинце! Пёс гулко ухает, обхватывая слюнявой пастью мягкие уши кролика, и кажется, что в эту минуту даже метель утихает. Такой наполненности Анна еще не ощущала... — Милая моя, ты так тоскливо смотришь на Лондон, — Розали кладет ладонь на колено Эльзы, когда повозка поворачивает в черте города. — Есть о чем грустить? Уильям, выпрыгнувший из сумки, залез на колени к служанке, но долго пролежать в тепле её рук не смог, поэтому, гордо фыркнув, сменил место сна, уткнувшись в ладонь Эльзы. Его мокрый нос успокаивал, вселял надежду на жизнь и за пределами туманного Лондона. Было около половины первого, и солнце бледным пятном уже висело в самом центре белой сплошной пелены, уходя длинными петлями на север — в той другой, оставленной ею стороне сумрак хранил тишину и покой... Всё казалось таким эфемерным и кукольным, что навивало какой-то непонятный страх, словно коснешься стекла и вся эта потусторонняя картинка разлетится на капельки-бусинки, и только кот останется в перевернутом мире снов, чтобы жить независимо от времени. У кошек же девять жизней? Вдруг в какой-то из них Уильям просто ищет дом... — Я ни о чем не жалею, — раз, и рука касается мохнатого уха, — я только боюсь нарушить тот покой, какой я обрела сейчас, покинув город лжи и лицемерия, — два, и кошачьи глаза задумчиво вытягивают из Эльзы всю боль, — я не стремлюсь вперед, но и назад не желаю смотреть, только сейчас, — три, и по черной гладкой шерсти идут волны мурлыканья, доисторический звук прирученного хищника, успокаивающий вечно нервных и всего боящихся людей... — Это хорошо, потому что мы едем домой, — Розали прикрывает глаза, мельком угадывая знакомые ели, — а потом мы приедем, и это тоже превратится в сейчас... — Мой дом везде, где есть вы.... — Раньше я всегда боялась остаться одной... — голос Анна, мягкий и тихий, едва слышится, но миссис Рив, сидящая рядом и протирающая бокалы, только кивает робко и не перебивает. Олаф наряжает ёлку, которую часом раннее принес Кристофф и Лиззи. Восторгу животных не было предела, и теперь, помимо её украшения, мальчику приходилось также собирать и длинные иголки по всему ковру, успешно расстеленному Грегом. Сенбернар, виляя хвостом, словно метелкой, подавал шарики, с которых по капле скатывалась слюна. Миссис Рив морщилась, но не возражала. — Мама часто болела, и мне казалось каждый день, будто её заберут врачи, а мы с Хейли останемся одни, — Анна взглянула на улицу, где еще недавно успокоилась метель, а затем на камин, и свет огня тут же заплясал на её красных, почти алых волосах, — но потом Хейли выдали замуж и родился Олаф, а страх никуда не ушел, ведь теперь — я боялась остаться наедине с маленьким братом... Я тогда ничего не понимала в этом... ну, в заботе о ком-то... Отца почти никогда не было дома. Я видела его только по вечерам, да и то, в полусне, потому что вечно засыпала, дожидаясь его, а утром его и след простывал, даже раньше, чем первые лучи солнца касаются земли... Я боялась остаться одна, хотя никогда не оставалась... Олаф... Отец не верил, что брат сможет побороться за жизнь, хотя и молился за него... И вот их нет... Хейли далеко, а Олаф, кажется, не такой уж и хрупкий, мне даже думается, он многого добьется... Еще дедушка Лойд... Да! Точно! Нужно написать ему! Он обязан быть здесь, ведь он тоже часть нашей семьи! — Анна почти перекинулась наполовину из кресла, вытягивая руку вперед и хватая альбом с листами, едва не задевая чернильницу, но помедлив, возвращает всё на прежнее место. — Нет! Я лучше сама к нему проеду! Она вскакивает, не обращая внимания на схватившуюся за сердце миссис Рив, и подбегает к окну, одергивая штору. — Да вы в своем уме, дорогая! — служанка поднимается с кресла. — На улице только метель улеглась! Это вам не Лондон! Здесь пара метров — и лес дремучий да дорога непроходимая! А до лекаря, небось, несколько часов своим ходом! Не пущу! Миссис Рив топает ногой, отчего пёс громко лает несколько раз. Казалось, звон от голоса служанки и лая собаки ударился о хрустальную посуду и отскочил пронзительным эхом назад к источнику. Анна прикрыла глаза... Раз, два... три... — Мисс Эльза! — голос Олафа раздается как сквозь вакуум, дрожит и переливается медленно-медленно. Анна поворачивается слишком резко, когда маленький Олаф уже виснет на графине, точно белая гирлянда. Пес, такой большой и неуклюжий, вдвое больше самого крупного пони, растекается довольной лужей в ногах хозяйки, и в глазах его пляшут огни пылающего камина. Счастье... Далекое, желанное скапливается у порога, пока ошарашенный шумом Грег придерживает дверь, словно он не слуга, а камердинер самой королевы. У Анны в груди шум то ли моря, то ли самой зимы, но кажется, что сердце вот-вот остановится... Она такого не испытывала даже в самые светлые минуты своей жизни. — Кто куда кого не пустит? — Эльза улыбается, и тысячи звезд зажигают комнату, в которой, кроме камина, нет более источника света. И каминный огонь проигрывает её улыбке. — Эльза! — то ли крик, то ли стон вырывается из груди Анны, и она не чувствует собственного тела. Она не думала о встрече: она её желала, как самый долгожданный подарок к Рождеству... Эльза стойко держится, обнимая Анну, и из рук её едва не падает огромный букет. — Я принесла кота, — шепчет на ухо тихо-тихо, — помнишь, ты просила? А ещё там Лиззи, Кристофф и Розали поднимаются... А еще знаешь? Мы за стариком Лойдом заехали... С Рождеством тебя, маленькая Блэр... Анна уверена, что слышит совсем тихое "наконец я дома" и "люблю тебя больше жизни", но смотрит на букет в руках Эльзы... Георгины... Всепобеждающая сила жизни, стойкость, свобода и величие... Анна Блэр. Дочь судьбы...