Большой террор

12 июня, 1938 года Воскресное утро начиналось на час позже, заключённых отправляли на завтрак, а затем, вместо построения, предоставляли самим себе. Кто-то шёл назад в барак, чтобы ещё поспать. Часто просто сидели на улице и занимались каждый чем-то своим, обязательное условие — это должны быть не шумные развлечения. Иногда по воскресеньям устраивались свидания, если у осуждённых оставались на воле родные и близкие, способные приехать к ним в эту глушь. Культурно-воспитательная часть, существовавшая почти во всех лагерях, в этом, недавно созданном, только начинала свою деятельность и многие присоединились к работе там в свободное время, получив тем самым шанс освободиться от общих работ на камышах. Охранники на воротах трижды подали сигнал, возвещающий о приближении конвоя с этапом из Надыма. Эмма, Рита, Давид, Гриша, Петя — все направились к воротам принимать новоприбывших. Точно такие же тройки, какими вела своих Эмма зимой, этим женщинам повезло чуть больше, если можно вообще это назвать везением. Летом они не получат обморожения, а от солнечных ожогов защищала одежда, да и не даром говорят, жар костей не ломит. Заключённых построили у хозкорпуса и необходимо было дождаться списков. Повезло хотя бы в том, что сегодня на месте был начлаг товарищ Золотарев, а значит, обойдётся без потерь. Ну или с минимальными жертвами. — Евграфова, Резник, Сахарова, Мельникова, Закиева, со мной в девятый барак, — оповестила Эмма, приготовившись идти. Она толком не видела лиц тех, кого сейчас введёт в вверенный ей барак и кого будут обчищать Ардыновы с шестерками, но она замечала, насколько эти женщины отличались от тех, кто только из-под следствия. Все они были тощие, одежда поистрепалась настолько, что было больше похоже, словно они одеты в половые тряпки. Сутулые, усталые, наверняка голодные, хорошо, что прибыли в воскресенье и на обед не сухпаек, а хотя бы баланда. Господи, они наверное так хотят пить, горло у них сухое и дерёт, а сейчас ещё одна перекличка. Что ж, деваться всё равно некуда, лучше быстрее с этим разобраться и дать им возможность перевести дух. — Евграфова! — крикнула Эмма. — Евграфова Авдотья Фёдоровна, пятьдесят восемь — восемь, десять лет. — Остаток? — уточнила Лебедева, — Остальные остаток уточните, только сейчас, впоследствии не нужно будет. — Шесть лет, — ответила Авдотья. — Резник! — Резник Марианна Семёновна, пятьдесят восемь — десять, пять лет, остаток два года. — Сахарова! — Сахарова Арина Владимировна, пятьдесят восемь — десять, пять лет, остаток четыре года, — произнесла совсем юная девочка, во что же она встряла? — Закиева Мулафа Назиповна, пятьдесят восемь — десять, одиннадцать, восемь лет, остаток четыре года, — отчеканила девушка, стоявшая рядом с Ариной, судя по всему, они держались вместе давно, минимум с этапа и явно были рады оказаться в одном бараке. Кажется, эта Мулафа младшую подругу в обиду не даст. — Так, кто у нас остался, — пробормотала Эмма себе под нос, — Так, Мельникова! — назвала она и подняла взгляд. Женщина перед ней была молода, ровесница ей или может чуть старше. Вещи были ужасны, но держалась она чисто как королева какая-то, не иначе. Над губой была опухоль, порез, запекшаяся кровь, черт его знает, что произошло, но завтра она получит возможность показать это Маше. Но больше всего поразил её взгляд. Холодные, пронзающие до самых недр души, темно-темно карие глаза, казавшиеся в тени почти чёрными. От этого взгляда у Эммы по спине побежали мурашки. — Мельникова Регина Геннадьевна, пятьдесят восемь — десять, пять лет, остаток три года, — как будто откуда-то издалека донёсся хриплый голос. Эмма точно знала что делать, это не первый этап, который она принимала, но сейчас застопорилась. Она просто не могла собрать мысли в кучу и доделать то, что должна, она стояла и смотрела в это усталое лицо, которое кто-то хотел изуродовать, но ни шиша у него не получилось. Регина была прекрасна. В вагонной грязи, покусанная мошкарой, избитая, замученная, усталая, она всё равно была невероятно красивой. Нужно собраться. Нужно абстрагироваться от этой женщины, приближаться к ней даже опасно. Доделывать дела, уйти, отвлечься, но сначала… — Я младший сержант Лебедева, по всем вопросам девятого барака — ко мне, а сейчас проходите внутрь, поищем свободные нары. — Товарищ Лебедева, — так же тихо, но отнюдь не робко начала Регина, скорее её голос звучал устало-требовательно, — Мы все точно знаем, что нам сейчас предстоит, мы с этапа, ехали в жару, дайте нам попить воды, хотя бы по кружке, перед тем как зайдём. — Устроитесь, пойдёте к колодцу и пейте сколько влезет, дневальная покажет как его найти, — нужно быть неуклонной и сразу показать, кто здесь главный. Поддастся в первый раз — уважения не жди, — А сейчас живо в барак! Эмма облокотилась о деревянную перегородку, готовясь наблюдать нелицеприятную сцену ограбления новичков. Ардынова с другими бытовичками хищно обступили прибывших, но тут события приняли неожиданный ход. Закиева, закрыв собой Арину, раскидала двоих, уложив их на пол, с нецензурными криками, оповестив остальных, что лезть к ним не стоит. Остальные женщины быстро приняли защитные стойки и угрожающе смотрели за нападавшими. Сама Анна, выбрав своей жертвой Мельникову, потянулась сначала к сумке, но встретив сопротивление, внезапно схватила ту за темные волосы, которые спускались у заключённой чуть ниже плеч, но одно неуловимое движение Регины и Ардынова тут же отпустила и истошно завопила. — Будешь ещё лезть ко мне, шавка поганая, будешь? — шипела на неё Мельникова злобно. — Перестань! Перестань! Отпусти! Убивают! — хныкала Анна, казалось, она не могла пошевелиться. — Будешь ещё лезть ко мне, а? Будешь? — не унималась новоприбывшая. — Нет! Нет! Не буду! — А прихвостни твои будут, а? — продолжала свою пытку Регина, — Ответь, будут они ко мне лезть, нет? — Не будут, не будут, никто тебя не тронет, только отпусти! — Все слышали? — женщина уже громче спросила, поднимая взгляд на остальных жительниц барака, — Все слышали? — повторила она. Бытовички отступили и разбрелись по нарам. Анна продолжала корчиться рядом с Региной и старшая Ардынова не выдержала: — Товарищ Лебедева! Остановите беспредел! — А разве кто-то что-то сделал? — повторила Эмма вопрос, прозвучавший в первый день её с новичками прибытия в феврале, — Заключенная Ардынова, я разве что-то видела? — спокойным тоном с едва заметной ухмылкой спросила она. Регина не отпускала хнычущую девчонку, — Дневальная Рахматуллина! — окликнула надзирательница, — Сопроводите пожалуйста приехавших к колодцу, они хотят умыться с дороги и попить свежей воды, — приказала Эмма, разворачиваясь к выходу. Было слышно как Мельникова отпустила свою жертву и Анна со стоном упала на пол и поползла к своим нарам. Было не совсем понятно, что сделала Регина, скорее всего, просунула ей между рёбер что-то длинное и тонкое, вроде спицы. Но впервые Эмма была спокойна за оставшихся в бараке новичков. Эти себя в обиду не дадут и, кажется, власти и произволу уголовниц приходит конец. Почему-то жутко хотелось сходить с заключёнными к колодцу и наблюдать за происходящим дальше. В другое время хотелось проводить с ними как можно меньше времени, но сейчас стало интересно. Эмма уже была готова пойти вслед вышедшим из барака новичкам, дневальной и ещё пары женщин, но тут её окликнула Лиля: — Лебедева, тебе долго ещё принимать? — Занести утверждённый список Золотарёву и до вечера свободна, — ответила она с легкой улыбкой, — А что? — Хочешь поехать со мной в город? Давид поедет скоро, говорит, он нас довезет, а назад может пешком, погода отличная, дождя не предвидится, — девушка задумчиво посмотрела на небо и продолжила, — На почту до пяти заскочим и можно прогуляться. Ну что? — А поехали, — согласилась Лебедева, — Сейчас к начлагу загляну, переоденусь и поедем.

***

Давид ждал в уже тарахтящей машине возле ворот. Девушки были не в привычных гимнастерках, галифе и сапогах, на них были обычные блузки, на Эмме голубая, на Лиле оранжевая, темные юбки, аккуратные открытые ботиночки, небольшие сумки. Так посмотришь на них и ни за что не придёт в голову, что эти девчонки занимаются одним из самых страшных дел в наше время и видели то, чего обычным людям не снилось в самых страшных кошмарах. Вот они — сидели в машине, звонко смеялись, шутили, рассказывали истории, совсем не связанные с работой и заключёнными, строили планы на день, узнавали как пройти к кинотеатру и в каком магазине купить шоколадных конфет. — Эмма, я так рада, что воскресенье прошло настолько замечательно, я даже не ожидала что мы столько всего успеем, — темноволосая девушка счастливо улыбалась, переодически лукаво глядя на подругу и облизывая леденец из жженого сахара на палочке, затем Лиля как бы невзначай взяла её за руку, — Самое главное не то, что я успела на главпочтамт и отправила перевод матери, не то, что мы наконец-то посмотрели «Волгу-волгу» и не новое платье и не конфеты за полцены, а то, что я провела этот день с тобой. — Мне тоже очень понравилось с тобой гулять, — Эмма тепло улыбнулась и чуть крепче сжала руку подруги, — Теперь бы успеть к ужину для полного счастья и будет совсем отлично, — засмеялась блондинка и отпустила руку, — Не знаю, сможем ли, мне кажется, мои ноги сбиты в кровь, привыкла я всё-таки к сапогам, а тут эти ремешки, застёжки, каблучок… — Полдороги прошли, закат только занялся, давай соберём волю в кулак и прибавим шаг, — с ноткой разочарования проговорила Малафеева. — Тогда пойдём скорее к нашим желанным кирзачам, — со смехом ответила Эмма и ускорила темп. Как бы ни хотелось хотя бы переобуться, а в идеале ещё и переодеться в форму, в жилой барак заходить времени не хватало совершенно. В столовую успели впритык к концу раздачи, девушки забрали свои тарелки с голубцами и сели за стол к товарищам, которые оставались дежурными в лагере — Кольке Иванову и Грише, слушая от них как прошёл день и какие были мелкие происшествия. У входа в барак их перехватил Антон Бутов, воодушевленно предлагая собраться в общей комнате и поиграть в шарады, послушать пластинки и выпить по паре рюмашек. Эмма слишком сильно хотела одеться в привычную форму, снять эту неудобную блузку, тугую юбку и, самое главное, ботинки-кандалы с ног и, видимо, даже пойти закрывать барак в обычных галошах, а после валяться на постели, отдыхая и постепенно засыпая, потому что завтра — снова трудный день, она оставалась в лагере и должна была крутиться здесь под присмотром начальства, нужно быть отдохнувшей. Она вежливо отказалась, хотя ей было жаль пропустить посиделки, а вот Лиля попросила её отнести пакеты в комнату и радостно отправилась с Антоном продолжать веселье. Она завтра вела заключённых на камыши и при большом желании могла и покемарить днём. — Рит, привет! Как день? — поприветствовала Эмма с порога свою соседку и только потом заметила, что Волкова свернулась калачиком на своей кровати и, видимо плакала, её плечи вздрагивали и были слышны приглушённые всхлипы, — Рита, Ритуля, что случилось? — девушка побросала пакеты и кинулась к ней, присела на край кровати и начала круговыми движениями водить рукой по спине, успокаивая подругу. — Новый этап с Надыма, — раздалось между всхлипываниями, — Там… Там… В моем бараке, Эмма, — она ещё сильнее разрыдалась. — Кто там, Рит? — взволнованно спросила Лебедева, — Мама? — осторожно спросила она. — Неееет, — протянула жалобно Рита, — Бабушка моя. — Господи… — только и смогла вымолвить Эмма. Она даже не знала, что у Риты есть бабушка, про родителей знала, что те сидели по пятьдесят восьмой, сидели давно, они были убежденными троцкистами и даже не пытались отнекиваться от обвинений. Чтобы закончить в школу, быть принятой в комсомол, поступить в институт и жить нормальной жизнью, Рита написала отказ от них и не поддерживала связь много лет. Про бабушку она никогда не рассказывала, не упоминала даже, Эмма, сирота с рождения, и забыла, что у людей существуют бабушки. Что же, теперь ничего не сделаешь, главное чтобы товарищ Червонкина, замначлаг, об этом не узнала, иначе беды не миновать. Да и вообще, чем меньше людей знают, тем лучше, — Она в твоём бараке, да? Как её зовут? — Евгения Лукашина, — раздалось между всхлипываниями. — Хочешь поговорю с Золотаревым завтра и переведём её ко мне, а? — тихо предложила Эмма, продолжая гладить спину. — Нет, не надо, — прошептала в ответ Волкова, начиная хотя бы вытирать слёзы. — Она тебя узнала? — почему-то тоже шёпотом. — Да, поговорить не успели толком, но она на меня очень злится, — Рита наконец-то приподнялась и почти села. — Ну ничего, успеете ещё, всё будет хорошо, не переживай, — продолжала успокаивать Эмма, — Давай я с Машей поговорю, я одну из своих завтра к ней поведу, про твою бабушку спрошу, она ведь пожилая, может найдём болезнь какую и путевку в карагандинскую больницу оформим на несколько месяцев, будет лежать там тихо-мирно, есть хорошую еду, спать на кровати с матрасом, всё будет хорошо. — Спасибо, Эмма, — обняла её Рита, — Спасибо. 13 июня 1938 года Ноги нещадно щипало, когда ранним утром Эмма привычно поднялась на дежурство и принялась натягивать портянки. Вчерашняя прогулка давала о себе знать, Лиля всё ещё не встала, хотя девушки поочередно окрикивали её, она только поворачивалась с боку на бок, отрывками рассказывала смешные истории со вчерашнего вечера, но продолжала дремать. Лебедева, одевшись, вышла из комнаты, зная, что Рита, у которой были очень опухшие от вчерашних слез глаза, всё же добудится подругу и поднимет её на ноги. Сразу после оповещения о подъёме и утреннего развода, Эмма пошла не на завтрак, а повела Мельникову в медкрыло. Всё равно целый день в лагере и можно перекусить и в своём бараке, с выходных еды полно осталось, даже если она совсем опоздает, но если есть возможность дать уставшему человеку день отдыха — надо этим воспользоваться. Положа руку на сердце, Эмма так ещё не делала, она ведь дала себе слово эмоционально не ввязываться в жизни зеков, но в случае с Региной… — Товарищ Лебедева, — послышался глубокий, но всё ещё чуть хриплый голос, — Разве в этом лагере дают медотвод от работ из-за ушибов? — спросила женщина не то недоуменно, не то недоверчиво. — Это врач решает, не я, — отозвалась она, — Моё дело показать, а уже Мария Леопольдовна решит, как быть. — Мария Леопольдовна, — задумчиво протянула Регина, — Врач? А не скажете её фамилию? — Белова, — не задумываясь ответила Эмма, — Знакомы? — Нет, нет, — слегка нервно ответила Мельникова, — С ней не знакома, но знала её отца. — Это замечательно! — воодушевленно воскликнула надзирательница, — Она отправляла уйму запросов, но так и не могла его найти, она знала, что его увезли куда-то на север, это ещё в двадцать девятом, но сначала он два года сидел в Иркутской области, а потом куда-то этапировали и она тщетно искала его, ведь знаете, каков процент осуждённых, найти кого-то очень сложно, тем более Мария Леопольдовна в Казахской ССР, а её отец в российских лагерях, — тихо рассказывала Лебедева, — А где он сейчас? Стало быть, в Надыме? — В Надыме, в Надыме, — сухо подтвердила Регина. Остаток пути они шли молча. Медкрыло и административный корпус — самые чистые помещения лагеря. В жилых бараках заключённых вечная вонь и грязь, в столовой тем более, бараки, в которых жила охрана, хоть и убирались регулярно, молодые работники вечно свинячили и всё равно получался бардак. В здании администрации понятное дело, это лицо лагеря, там всё драили на совесть трижды в день, а вот в медкрыле наводили чистоту сами работники. Из вольных была только сама врач, Маша, остальные были из числа заключённых. Саша Малкина из её, Лебедевой, девятого барака, в прошлой жизни была педиатром, сейчас она фельдшер и выполняет простые хирургические операции вроде вскрытия абсцессов, фурункулов, обработки ожогов, обморожений. Другая заключённая, пожилая Авдотья Синицына проработала всю жизнь на воле акушеркой, ей же осталась и в лагере. Ещё три помощницы были медсёстрами, правда, одна из них скоро должна была освобождаться. Здесь был кабинет осмотра, небольшая стерильная операционная, родильный зал, стационар на четыре койки для тех, кого по каким-либо причинам не было нужды везти в городскую больницу. Чаще всего здесь отлеживались избитые другими заключёнными или охранниками, только что родившие или умирающие. Было две подсобки, аптечный пункт и перевязочная. Эмма любила проводить здесь время, это помещение было очень похоже на тот старый свободный мир, первое время она чувствовала себя неловко, находясь здесь в своих кирзачах, но потом перестала обращать на это внимание. Она давно просит Золотарёва дать ей возможность научиться водить машину и получить права, чтобы основная доля её дежурств выпадала на перевозку больных отсюда в город и обратно. Эта работа казалась ей намного приятнее и она бы без особых сожалений передала ответственность за девятый барак на кого-нибудь другого. Кроме разве что Николая. — Эмма, здравствуй, дорогая, — тепло поприветствовала её Маша, уже облачённая в белый накрахмаленный халат, обняла и поцеловала в обе щеки, — Какими судьбами? — спросила она и только потом увидела стоящую позади заключённую. — Доброе утро, Мария Леопольдовна, — искренне улыбнулась Эмма, — Вот привела тебе новенькую, вчерашний этап с Надыма, посмотри её, пожалуйста, может ей отлежаться нужно. — Конечно-конечно, — засуетилась Маша, — Проходите, голубушка, пройдемте сразу в перевязочную, — она легонько задела засохшую кровяную корку над губой, от чего Регина тихо зашипела, — Болит так? Плохо, плохо, ну ничего, сейчас обколю тебе слегка, ничего не будешь чувствовать, пойдём посмотрю, — она увлекла Регину за собой, оставив охранника Лебедеву в своём кабинете. Спустя полчаса обе вернулись, Эмма за это время уже извелась. Построение уже должно начаться, а если Мельникова опоздает и отправятся без неё, ей поставят прогул и закроют в буре. Не самая радужная перспектива, но вроде как Эмма подавала списки без Мельниковой, так что должно пронести, но справку от врача нужно точно получить, придётся в случае чего всеми правдами-неправдами убалтывать Машеньку. Но возможно они так сильно задержались, потому что Регина упомянула о Машином отце и они решили поговорить наедине. Черт их знает, но с завтраком все трое точно пролетели. — Эмма, я заберу её в стационар на несколько дней, может недельку, хорошо? — немного грустным тоном спросила Белова, — Пока две койки свободные, подлечить заключённую нужно, в том лагере, видимо, врачи не слишком квалифицированы, так скажем. — Да, без проблем, выпиши мне для отчётности справку и я пойду, — ответила Лебедева, не особо понимая такое решение. С разбитой губой даже освобождение по хорошему то не положено, почему же тогда неделя стационара? Что-то ещё нашлось? И почему врачи не квалифицированы, врач Леопольд Белов был выдающимся хирургом, кажется, как рассказывала Маша, совершившим врачебную ошибку, приведшую к смерти пациента. Практически всех медицинских работников привлекали к работе именно в этой сфере во всех лагерях, так почему же Маша сделала такой вывод о Надымском лагере? При Регине таких вопросов лучше не задавать, но нужно потом найти Машу и поговорить с ней наедине. Эмме было очень интересно. Весь день не было ни единой свободной минутки перевести дух, товарищ Червонкина получила ответ с Москвы, куда она писала с предложением увеличить норму выработки на обработке камыша на 5% на заключённого, а вот по продуктовым нормам должны были быть изменения в меньшую сторону, но Москва не подтвердила, по крайней мере у осуждённых нормы не снизились, а вот охране снизили норму сахара. Из-за этого пришлось бегать целый день с бумагами и переписывать кучу актов, наскоро проглотив обеденный суп с крапивой, Эмма снова металась между кабинетами Червонкиной, отпускавшей каждый раз злобные комментарии, Золотарёва, психующего из-за неразберихи, и столовой, которые привыкли к постоянным изменениям, они ворчали только, что меняют по строчке в неделю, нет чтоб обновить всё и один раз в полгода, к примеру, а так писаки только бумагу зазря переводят. Под вечер Эмма заглянула в медкрыло, но Маша уже уехала в город, но уходить ни с чем не хотелось и она сообщила дежурной медсестре, что у неё есть дело к Мельниковой и прошла в палату. — Добрый вечер, — поздоровалась она с лежащей на койке с открытыми глазами женщиной, которая в палате была одна, видимо, Орлову всё-таки увезли в город. Она присела на свободный стул. — Товарищ Лебедева, — сдержанно кивнула Регина, поднимаясь. Её губа выглядела лучше, был виден аккуратный шов, не было подтеков крови, хотя оставалась припухлость. — Как ты себя чувствуешь? — Эмма решила не выкать, всё-таки в лагере это было не принято по отношению к заключённым, но вопреки логике, она тушевалась перед этой женщиной. — Плохо, — ответила она таким тоном, как будто говорила самую очевидную в мире вещь. — Из-за этого? — Эмма потрогала себя по губе, как бы показывая. — И из-за этого тоже, — устало вздохнула она. — Расскажешь что случилось? Кто тебя так? Конвой? — Товарищ Лебедева, — закатила глаза Регина, — Мне очень льстит ваше внимание, но, простите, жизнь мне более чем доходчиво объяснила, что чекистам доверять не стоит. — Я не собираюсь использовать информацию против вас, — Эмма тоже автоматически перешла на вы, — Я просто хочу знать, почему вас оставили в стационаре на такой длительный срок. — Я уверена, у врача уже есть медкарта и там всё записано, тем более, что по первому вопросу она даст подробный ответ о диагнозе. — Хорошо, я поговорю с Марией Леопольдовной завтра, я поняла вас, — ответила Эмма, надеясь, что это не прозвучало обиженно, но всё же не удержалась и задала ещё один интересующий её вопрос, — Ты ей сказала, что знаешь её отца и что он в Надыме? — Нет, — просто произнесла Регина. — Почему? Я же рассказала, как ей это важно, — удивилась девушка. — Я не думаю, что её обрадуют подробности, раз она его так любит и ищет. — В каком это смысле? — не поняла Эмма. — Он мертв, — безэмоционально ответила брюнетка, — Его убили, — и добавила, — В лагере. — Боже, — ужаснулась надзирательница, — Да, это её действительно расстроит. А кто это сделал? Охрана или заключённые? — Заключённые, — нехотя ответила она, всем видом показывая, как утомлена этим разговором. — Хорошо, я поняла, — произнесла Эмма, поднимаясь со стула, — Что ж, наверное, вы приняли правильное решение. В любом случае, рассказывать или нет, решать вам. Скорейшего вам выздоровления! Регина молча кивнула на прощание. 16 июня 1938 года Два дня Эмма конвоировала заключённых на болота с камышами, а каждый раз когда она хотела навестить таки Машу в медкрыле, что-то вечно шло не так и получилось пересечься с врачом только вечером в четверг. С Давидом удавалось видеться чаще, но всё, что он рассказал, было не связано с Мельниковой и было очень грустным. Койка Орловой была пуста не потому что её отправили лечиться в город, а потому что она умерла. Эмма подумала, что Регина, должно быть, это видела. Не удивительно, что она была в таком подавленном состоянии и нехотя разговаривала. Черт побери, даже узнав такую новость, почему-то львиная доля сочувствия доставалась Регине, это было странно. Но иначе перестроить ход своих мыслей как-то не получалось. — Эмма! Рада тебя видеть! — воскликнула Мария. — Наконец-то выдалась минутка, — улыбнулась девушка, — Ну что, как дела? — Да потихоньку, насчёт Светланы слышала наверно, так жаль, а вчера вот из второго барака привезли женщину, тоже охрана постаралась, не знаю уж кто, но эта жить будет. — А Мельникова как? Идёт на поправку? — Идёт, но я бы на общие не рекомендовала её, по крайней мере пока. Не знаю, когда выпишу, но в любом случае первое время без общих. — Из-за шва на губе, — недоверчиво нахмурилась Эмма, — Там же что-то ещё, так? — Да, она вся уделанная, — тихо вздохнула Маша, — Несладко ей пришлось в Надыме, а лечить толком не лечили. Я осмотреть её решила и, — она рвано выдохнула, — Там ужас. Должно быть весь этап ей было очень больно. Но ничего, вроде терапия помогает, вот анализы ещё жду, если вдруг что-то найдут, заберём её в город. — Всё настолько серьёзно? А что конкретно плохо? — Да всё плохо, как обычно, били, насиловали, издевались, — зажмурилась Маша и потёрла глаза, — Уже столько лет работаю с… Такими людьми. И всё никак не привыкну. Ну да ладно, — она вымученно улыбнулась, — Как ты сама? Как твои дела, дорогая? — У меня в порядке всё, сегодня в лагере весь день, Червонкина бесится, уехала вот недавно только, — рассказала Эмма свои новости, хотя мысли её всё ещё были в тумане от услышанного, но тут она вспомнила ещё одну причину зайти в медкрыло, — У меня к тебе просьба есть большая. И разговор, который только между нами. Никому, Маш. Даже Давиду, вообще никому, пожалуйста. — Конечно-конечно, в чем дело? — участливо спросила врач. — У Риты Волковой этапом бабушку привезли, — прошептала надзирательница, — Восьмой барак, Евгения Лукашина. Можешь посмотреть, а? Женщина в возрасте, пожилая, всяко что-то найдёшь, постарайся что-то сделать, чтоб хотя бы здесь её прописать, да подольше, а может и вообще в город. — Хорошо, я посмотрю её, постараюсь что-то придумать, — шепнула в ответ Маша и ободряюще улыбнулась. 18 июня 1938 года История Регины не шла у Эммы из головы. Девушка была воспитана уже советской властью и не верила ни в бога, ни в любые иные высшие силы, но что-то явно подтолкнуло её отвести эту заключённую в медкрыло, чтобы показать рану, на которые редко обращалось внимание, а в итоге выяснилось гораздо большее. В уме она постоянно прокручивала Машины слова о том, что Мельниковой было давно очень больно. Это не давало покоя ни днём, когда было нужно сосредоточиться на работе и других делах, ни ночью: Эмма ворочалась с одного бока на другой, и сон не шёл по несколько часов. В субботу Лебедева всё же решила наведаться в медкрыло и проведать пациентку, к которой были прикованы все мысли прошедшей недели. Она не особенно питала иллюзии относительно тёплого приёма, но увидеться хотелось. Жаль, что теперь в палате были ещё и другие женщины, возможно, придётся выдумать причину посещения, чтобы это не выглядело подозрительно. На подходе к зданию, Эмма с облегчением обнаружила сидящую на скамейке у входа женщину, которая и была ей нужна. Она была в одиночестве, не в палате, и поэтому не придётся ничего выдумывать. Достаточно просто подсесть и попробовать побеседовать. — Добрый день! — поздоровалась она, — Как самочувствие? — Товарищ Лебедева, — Регина слегка подняла бровь, удивленно, — Здравствуйте. Спасибо, нормально. Эмма слегка замялась, не зная, куда деть руки и как продолжить разговор. — Не возражаете? — блондинка кивнула на свободное место на скамейке. — Удивительно, — ухмыльнулась Мельникова, — Создаётся впечатление, что от моего мнения здесь что-то зависит. — Если вам неприятна моя компания, я не стану вам докучать, — насуплено ответила Эмма. — Спасибо, — кивнула Регина. Эмма удалилась прочь. Что ж, эта реакция не была такой уж неожиданностью.