Большой террор

24 августа 1938 года. Давид пошёл за пленниками кладовой, Золотарев должен был допросить и их о вчерашней ночи. Эмма сидела на стуле в его кабинете, неосознанно дергая ногой. — Вот такие, как эти паршивцы и позорят в народных глазах образ бойца ВОХРа, бойца НКВД, — бурчал начлаг, — Садисты недоделанные, им повезло, что девчонка жива, но в справке пишет вот Белова, ай тьфу ты, Нолина ж уже, что родить Мельникова не сможет теперь. Двадцать пять лет, ну зечка, ну калечить то зачем. Ладно этот раздолбай, все бабы симпатичнее крокодила с сиськой-писькой мне на него жаловаться ходят, я ему как только по шее не давал, а гнать в эту шею надо было, да толку гнать, работать то кому, не рвётся молодёжь в лагеря, — хохотнул он, — Вот и держим оболдуя, а что творит он, думают наверно все, что я не знаю, а я знаю, а что сделаю, но девчонка то! Жилина! Это как же так! Ну ведь в девочках больше всего сострадания, особенно к такому делу. Вон что ты, что Малафеева, засранки две, то и дело филонить бабам своим даёте, да лишние полчаса поспать, Ритка, земля пухом, тоже добрая была, ну девки то на то и девки, помягче быть, подобрее, а эта… Откуда столько жестокости, вот ты, Лебедева, знаешь? — Я не знаю, товарищ Золотарев, — ответила девушка. — Вот и я не знаю. А тут выясняется что девка девку насилует, тьфу, ну ладно палкой ебнуть кого, но калечить, — он прервал свою тираду и задумался, глядя в бумаги на столе, — Подожди-ка, товарищ, а что это ты заключённую Ардынову Анну в буре закрыла? — Неповиновение прямым приказам охраны, — отчеканила Эмма, — Вечером выпущу. Мне порядок в бараке нужен. — Понял, принял, — успокоенно ответил он, откинувшись на спинку стула и закинул руки за голову, — Порядок — это хорошо. Ты хороший боец, товарищ Лебедева, как звать то тебя, Эмма? А по батюшке? — У меня нет отчества, товарищ начлаг, — ответила она, — Я детдомовская. — Понятно, значит к дисциплине с младых ногтей, так сказать-с, приучена. Молодец. И воспитана советской властью, можно сказать, партией, так? — Так точно, товарищ Золотарев, — поддакнула Эмма, не понимая, к чему он клонит. — Дисциплина, советское воспитание, хорошо… — договорить ему не дали, открылась дверь и Давид ввёл Жилину и Парчука. Разбор длился долго, почти до полудня, за это время Эмма успела и барак свой сбегать открыть, и списки подать, и даже встретить Колю Иванова, который, по словам Анны, тоже был причастен, но на месте не попался, а сейчас ходил как ни в чем не бывало. Может и правда не участвовал, хотя его репутация не давала на это особо надеяться. В любом случае, разговаривать с ним желания было даже ещё меньше, чем обычно. Уволенных по статье охранников нужно было отвезти в город, Эмма с Давидом переглянулись в отчаянии, потому что у обоих слипались глаза, оба толком не спали больше суток, но надо — значит надо. Жребий пал на Нолина, а в качестве поощрения за службу и содействие в поимке должностных преступников, он получил выходные аж до следующего понедельника. Учитывая, что сегодня среда — это было очень щедро. Ей самой были обещаны только сегодня и завтра. Эмма нерешительно направлялась к выходу из кабинета начлага, она хотела с ним поговорить о Регине и её дальнейшей судьбе, но было страшно, вдруг он поймёт всё иначе и устроит неприятности им обеим. Но она всё думала о словах Беллы, что у него есть связи и он может устроить даже освобождение, а уж облегчить жизнь в лагере, значит, и подавно мог. — Товарищ Лебедева, — окликнул её Золотарев, — Вы хотели о чём-то спросить? — Да, товарищ начлаг, — видимо, он заметил её замешательство. — Так садись снова, давай обсудим, — пригласил он. — У меня очень деликатное к вам дело, — начала Эмма. — Так это замечательно! — начлаг не давал собраться с мыслями, чтобы начать, — Я вас очень внимательно слушаю. — Мне нужно кое-что, выходящее за рамки здешних порядков, — уклончиво объясняла она свою просьбу, — Поймите меня правильно, я действительно ценю дисциплину и одинаковые условия для всех, но мне бы хотелось поговорить о возможности получить некоторые привилегии, а взамен я готова оказать любые посильные услуги, так же выходящие за рамки. — Очень хорошо, товарищ Лебедева, — начлаг улыбнулся, как кот, наевшийся сметаны, — Мне интересно такое взаимовыгодное сотрудничество. Скажу откровенно, вы не первая, с кем я заключаю такую сделку. Так каких привилегий вы для себя хотите? — Не для меня, товарищ начлаг, — что ж, пора раскрыть карты, — Для заключённой. — Мельниковой стало быть? — Да, — подтвердила девушка, — Мне нужно, чтобы она была полностью освобождена от общих работ, имела хорошее рабочее место, занималась несложным трудом и имела личную неприкосновенность касаемо охраны. — Так я и думал, — усмехнулся он, — Это устроить можно, это не проблема. Пусть подлечится, а там давай её на кухню. В сытости и у кухонных рабочих отдельный барак, по другому графику живут они, а в таких бараках беспредела не бывает, — рассказывал он, — До конца отсидки ей почти три года ещё, без малого, вот до конца срока она и будет на особом положении, по штату дам приказ, как по Ардыновой Эльзе. — Что я должна буду за это сделать для вас? — серьезно спросила Эмма. — О, дорогуша, это особенное задание и я мало кому бы смог такое доверить, но вы — идеальная кандидатура. Вы дружите с врачом, любите бывать в медкрыле и заключённая Золицкая в вашем бараке числится, — говорил Золотарев, но девушка всё ещё не понимала, к чему он клонит, — Так вот мне нужен ребёнок! — Какой ребёнок? — не поняла не выспавшаяся Лебедева. — Ребёнок Лены Золицкой, — широко улыбаясь объявил Золотарев, — Мне нужен её ребёнок, который вот-вот должен родиться. В медкрыле должно быть обставлено всё таким образом, что новорожденный родился мертвым или скончался в первые минуты жизни, так должно быть сообщено матери, так должно быть записано по документам. — Зачем вам её ребёнок? — ошарашено спросила Эмма. — Дорогуша, я ведь не спрашиваю, почему вы заступаетесь за Мельникову с момента её прибытия в лагерь? — справедливо рассудил он, — Так и вы не задавайте лишних вопросов. Мне нужен один живой ребёнок любого пола. В ближайшее время. Так скажем, девять месяцев. Поэтому если произойдёт осечка у Золицкой, будет время выносить ещё одного ребёнка. Эмма не верила своим ушам. Зачем, черт побери, Золотареву новорождённый? Он что, приносит их в жертву как служители культа? Куда он его денет? Что будет с малышом? Как переживёт это Лена? Хотя, если и ребёнок останется с матерью, его всё равно у неё отнимут очень скоро, передадут в детприёмник НКВД, а уж сколько страшных и жутких историй рассказывали про такие места… Мало ли, что задумал Золотарев, а вдруг малыша ждёт более благополучная судьба, чем если его запишут как отпрыска зечки? Из размышлений её вырвал голос начлага. — Ну что? Составляем договор? — На бумаге? — ужаснулась Эмма, — А вдруг кто найдёт? — Бросьте, Лебедева, вы как никто умеете придумывать тайники, — улыбнулся он, достав два чистых листа бумаги. Что он имел в виду сейчас? Тайники? О чем он? О, как она надеялась, что это был жирный намёк на погреб с тушенкой в сарае, а не про её золото. Вот ведь черт… — Не тушуйтесь так, я просто предположил, — засмеялся он, — В любом случае, мы теперь по одну сторону баррикад, поэтому давайте составим грамотный и взаимовыгодный для обеих сторон договор. Эмма действительно знала толк в тайниках, поэтому подписанный, свой, экземпляр их с Золотаревым договора она спрятала очень тщательно, но предварительно ещё несколько раз прочла. Если у Золицкой родится не живой ребёнок, она обязуется найти женщину и мужчину славянской национальности, чтобы передать его впоследствии товарищу Золотареву. Она настояла, чтобы срок был дан не девять месяцев, а один год. Но от этого было не проще, если бы понадобилось срочно искать роженицу, готовую на такое. Более того, они находились, черт возьми, в лагере, в женском, мать его, лагере и отцом здесь может стать разве что охранник, чаще всего так и бывало, либо этапом привезут беременную, что, в общем-то тоже не было редкостью. В любом случае, женщины стабильно рожали, успокаивала себя Эмма. Но все, как одна, сходили с ума, иногда в прямом смысле, когда их младенцев забирали в дом малютки, а потом распределяли по детским домам. Для каждой женщины было невообразимой мукой отдать своего ребёнка. Но, конечно, если сделать точно так, как сказал Золотарев и сказать матери, что малыш родился крайне нездоровым и не выжил, наверное это не так страшно, хотя что она могла знать о материнстве? Ещё был такой нюанс: она понятия не имела, под каким предлогом уговорить Машу на изъятие новорождённого и оформление подложных документов. Если Маша ни в какую не согласится, что же ей делать тогда? Не красть же ребёнка, в самом деле… Да и если врач не согласится сейчас, то ничего не изменится и тогда, когда найдётся другая беременная. В общем-то, стопроцентный вариант достать ребёнка для начлага — родить его самой. Отношение к собственным детям у Эммы было двоякое. С одной стороны, сама она очень рано повзрослела и знала, какую огромную ответственность несёт родитель за своего малыша. Она точно не желала бы своим детям оказаться в таком же положении, в каком была она сама. Девушка не была уверена, что готова к такой ответственности. Тем более время в стране было, мягко говоря, нелегкое и переменчивое, так зачем приводить в этот страшный мир нового человека? Человека, за которого будет болеть душа всегда. О, сколько она видела матерей заключённых на Лубянке… Сколько было в их глазах горя и боли, отчаяния и мольбы. Эмме казалось, что матери страдают даже больше, чем сами заключённые. Вот по этим причинам, она не стремилась завести ребёнка. Но с другой стороны, когда она задумывалась о далеком будущем, она никогда не видела себя бездетной пожилой женщиной. Почему-то в таких мечтаниях у неё всегда был сын. Она никогда не пыталась представить, кто был его отцом, когда именно родился этот мальчик, но просто он прочно сидел в её подсознании. Эмма знала, что однажды он у неё будет и когда он вырастет, они с ним оба будут жить в мире без страха, арестов и большого террора.