Большой террор

25 августа 1938 года Эмма сама совершенно не ожидала, что проспит так долго. Проснувшись, она долго не понимала, что значат стрелки на будильнике: пять вечера или пять утра? Но все сомнения развеяло мерное сопение Лили на соседней кровати. Пять утра. Черт побери, она же хотела вечером навестить Регину, Ильина говорила, что та должна к вечеру проснуться. Вот ведь… И Ардынову она хотела с вечера из бура выпустить, но это ничего, меньше спеси будет. Тихо, стараясь не разбудить соседку, девушка оделась, привычно собрала волосы в хвост, немного подумав, надела поверх гимнастерки осеннюю шинель и вышла из своего жилого барака и вдохнула такой уже совсем по-осеннему холодный воздух. Как быстро пролетело лето, хотя за эти месяцы произошло столько событий, на целую жизнь хватит. В медкрыле, конечно же, было тихо. Сегодня дежурила уже другая медсестра, молодая Филатова. После того, как Эмма объяснила, зачем пришла, та, хоть и неуверенно, но впустила надзирательницу. Регина спала. Теперь это было точно видно, не без сознания, а именно спала, закинув одну руку за голову, а вторую положив поверх одеяла. Мельникова по прежнему оставалась единственной пациенткой стационара и это было очень на руку, с ней можно было поговорить без лишних ушей и глаз. Эмма опустилась на пол, рядом с кроватью спящей и осторожно примостила голову на свободном месте с краю. Спать не хотелось, до прихода медперсонала ещё оставалось пару часов, пока тишина, пока какая-никакая свобода и надзирательница не хотела прятать свои чувства, поэтому и устроилась настолько близко к Регине, насколько только могла, как верный пёс, она сидела рядом и слушала слабое сонное дыхание похитившей её сердце женщины. — Привет, спасительница, — Эмма вздрогнула, услышав тихий, чуть насмешливый голос. Она не помнила, сколько так просидела, но только сейчас поняла, что у неё кошмарно затекли ноги и она поспешила встать. — Регина, — выдохнула Лебедева, — Прости, что меня не было вечером, я всё проспала. — Это не страшно, сядь, — заключённая похлопала по свободному месту на койке, — Расскажи мне, пожалуйста, всё-всё-всё. — Давай об этом потом, тебе сейчас не стоит нервничать и волноваться, — мягко произнесла Эмма и невесомо провела кончиками пальцев по волосам и скуле Регины, на что та, картинно тяжело вздохнув и закатив глаза, как умеет только она, взяла руку надзирательницы и положила себе на щёку. Девушка этому обрадовалась. То, что даже после такого пережитого ада, сохранились привычные повадки — хороший знак. — Не стоит так трястись надо мной, я не сахарная, — уверенно произнесла Мельникова, — У меня третий год пошёл с ареста, следствие, Надым, ты думаешь я сломаюсь сейчас? — она фыркнула, — Да, я всерьёз думала, что они меня убьют, что я не переживу эту ночь, было больно, было страшно, но человека, уже побывавшего в аду, таким не сломать. — Регина… — внутри у Эммы всё сжалось от ужаса, услышанных слов и невозможно было выразить то, что она чувствовала, словами, поэтому она просто погладила брюнетку по щеке, стараясь не задевать лиловый синяк под опухшим глазом. — Не надо только меня жалеть, товарищ Лебедева, — вздохнула женщина, — Тебе это уставом не положено. — Прекрати говорить это, — разозлилась Эмма, — Ты прекрасно знаешь… — Успокойся, я пошутила, — Регина взяла её за руку, которую та только что убрала со щеки, — А теперь принеси воды, я жутко хочу пить, и расскажи мне всё, что было за это время. И Эмма рассказала. Без утайки, без вранья, всё честно: про разговор с Ардыновой у бура, про помощь Давида, про первую самостоятельную поездку в город за врачом, про разбор у Золотарёва, волчьи билеты для Гриши и Тамары. Она посетовала, что Иванова не поймали на месте и он ходит как ни в чем не бывало, но Регина возразила, что он действительно почти ничего не успел сделать, он вспомнил про какое-то задание замначлага в КВЧ и, хоть и выразил огромное сожаление, что не может остаться, ушёл восвояси. Лебедева долго не знала, рассказать ли про сделку с Золотаревым. Можно ли, не взбрыкнёт ли Регина, зная, какой ценой ей достанется спокойствие и защита. Но всё же решила быть честной до конца. И рассказала как есть, все условия, все пункты, всё. Мельникова внимательно слушала, почти не меняясь, потому что уловить эмоции на синем от ударов лице было невозможно. — Почему он предложил это сделать именно тебе? — вот теперь было видно как нахмурилась заключённая. — Он много болтал, — пожала плечами Эмма, — Говорит, что я дружна с врачом, часто бываю в медкрыле, ценю дисциплину, я была воспитана советской властью, практически партией… — Что он сказал? — Регина рассмеялась, — Тебя воспитала партия, советская власть? Боже, это потрясающе. — А что тут такого смешного? — насупилась надзирательница, — Меня действительно растила советская власть. — Помнишь умершую Садкову? — она почти уняла свой приступ смеха, — Вот у нас с ней возник спор, в котором она теперь, кажется, выиграла окончательно и бесповоротно. — О чем? — не поняла Эмма. — О советской власти, — рассказывала Регина, — Создала ли она хоть что-то хорошее, она многое перечисляла, я это опровергала, разносила аргументы в пух и прах, вот разве что кроме гостиницы «Москва», её я так и не увидела, достроенную. — А какая связь между мной и гостиницей «Москва»? — Ну вот тебя то я вижу, — улыбнулась она. — Если нас сейчас кто-то подслушивает, мне впаяют лет пять минимум, а тебе накинут срок, — хоть это и было правдой, Эмма искренне улыбалась в ответ. Таких комплиментов ей ещё не делали. — Я и не сомневаюсь, — отмахнулась Регина, — Так значит ты подписала этот ваш контракт? — Да, — тихо ответила девушка, — Я подумала, что для Золицкой мало разницы, когда отберут ребёнка, может если она и не увидит его, ей будет даже проще. — В этом я с тобой полностью согласна, — попытка сесть не слишком удалась и Регина просто положила подушку повыше на изголовье, чтобы разговаривать хотя бы в положении полулёжа, — Но это всё равно жестоко. Если бы не этот… — она замялась, — Инцидент. Теоретически, я бы сама смогла откупиться от него. Комфортная жизнь в обмен на малыша. Но знаешь, я бы не смогла. Просто не простила бы себе, что пожертвовала невинной душой ради собственного благополучия. Но теперь ты ставишь меня в такое положение, что я должна пожертвовать другой невинной душой. — Голодный детдом, думаешь лучше? — нахмурила брови Эмма, — Ты не можешь сравнивать ситуации. Выносить и родить специально, чтобы отдать и откупиться — это одно. Отдать, возможно для лучшей жизни, есть ведь и такой шанс, ребёнка, который уже вот-вот родится, обреченного на скитание по голодным детдомам — это другое. Я была воспитанницей детского дома в Москве, в столице. Да, была революция, Гражданская война, голод, потом нэп, чуть легче, но суть это не меняло, два-три раза в месяц всегда, всегда, Регина, кого-то выносили за ворота в деревянном ящике. Мне просто повезло выжить. Не думаю, что сейчас намного лучше. Поволжье, говорят, всё вымерло от голода. — А если начлаг убьёт младенца, думаешь, будет гуманнее? — Регина начинала злиться, — Думаешь, отметать даже небольшой шанс ребёнка на хорошее будущее — это правильно? А если бы двое не самых принципиальных людей решили бы так за тебя в своё время, лучше смерть, чем детдом, и тебя бы вовсе не было на свете? Так было бы лучше? — Кто знает, — пожала плечами девушка. — Я знаю, — серьезно ответила Мельникова, — Так может быть, кто-то через много лет точно так же будет знать, зачем Лена Золицкая родила своего ребёнка. И мы отнимем это у них ради трёх лет без заготовки камыша? — Зачем тогда он выдвинул столько критериев к ребёнку, которого всё равно хочет убивать? — Какие критерии? — настороженно смотрела брюнетка, — Что ему важно? — Чтобы ребёнок был живой, здоровый и славянской наружности, — ответила Эмма, — Да и зачем в принципе убивать младенца? — Нужно продумать все варианты относительно человека, требующего своровать новорождённого, — Регина не унималась, видимо, эта тема зацепила её за живое, — Если бы он хотел взять малыша себе или кому-то, предположим, продать из тех, кто не может завести своего, почему не взять из детского дома? Они сейчас переполнены! Зачем вот так? — С таким же успехом он может забрать этого же самого ребёнка из детского дома, только через полгода или пару месяцев. А он хочет, видимо, сейчас, новорождённого, — размышляла вслух Лебедева. — Потому что, предположим, он знает, что в доме малютки за детьми не присматривают, у них куча болезней, отставание в развитии, — казалось, Регина, сама того не замечая, начала принимать доводы о плюсах такого решения, — А в лагере будут не очень хорошо кормить мать, молока будет мало, сухая смесь детям заключённых не полагается. — Тогда, судя по твоим словам, больше шансов погибнуть у ребёнка будет, оставь мы его с матерью, — хмыкнула Эмма, — Так давай сделаем, что он просит. Возможно, именно так мы дадим новому человеку шанс прожить настоящую жизнь. — Я не могу тебе дать ответ однозначно вот сейчас, — устало ответила Регина, — Мне нужно время переварить всё это.