Большой террор

Регина с медсестрой тщательно выкупали новорождённую девочку, осмотрели, завернули в самое мягкое полотенце из всех, какие были, а затем аккуратно положили в руки матери. — Какая крошечная, — умиленно рассматривала дочку Лена, — Я назову её Александрой. — Хорошее имя, — улыбнулась Регина, а Золицкая неожиданно дернулась и закричала от боли, — Сейчас пройдёт, скоро всё закончится, давай попросим Аграфену Семеновну забрать маленькую Александру и мы с тобой здесь уже сами доделаем оставшиеся грязные дела. — Я не могу, снова так больно, — плакала Лена, — Я думала теперь уже всё, но это невозможно, — она била кулаками по столу, на котором до сих пор лежала, — Так и должно быть разве? — Нет, — взволнованно ответила Мельникова, — Так сильно больно быть не должно, давай-ка я тебя ещё немного осмотрю. Эмма не понимала, куда ей деться. Она хотела было выйти вместе с Ильиной, но тут опять события приняли неожиданный поворот и хотелось, как минимум, узнать, в чем дело. На часах было всего половина третьего ночи, поехать за врачом получится в самом удачном случае в семь, надеюсь до этого времени ничего страшного не случится. — Деточка, тебя только Мария Леопольдовна осматривала всю беременность? — серьезно спросила Регина, продолжая ощупывать низ всё ещё огромного живота. — Да, а что случилось? — испугалась Лена. — Она не говорила тебе, что у тебя не один ребёнок? — Что? — разрыдалась Золицкая, — Как же так? Я не знала! Мне снова рожать? — Да, милая, надо родить и второго, это будет сложнее, но мы справимся, — Регина успокаивающе гладила её по щеке, — Тебе нужно быть сильной, Леночка, сейчас вам с малышом предстоит серьезно поработать, он выходит не головкой, а попкой, но мы справимся, я тебе обещаю, а если не получится, утром товарищ Лебедева раздобудет машину и привезёт врача, но мы и так с тобой справимся и к утру ты будешь отдыхать. — Я так устала, — прошептала роженица и снова заплакала от боли. — Знаю, дорогая, но тебе нужно подвинуться к самому краю стола, сейчас мы немного поменяем позу, чтобы облегчить маленькому путь, — ворковала с ней Мельникова, а затем своим обычным тоном обратилась к Эмме, — Скажи Ильиной пусть уложит ребёнка и возвращается, второй плод, тазовое предлежание, просто скажи ей эти слова, она поймёт, — произнесла женщина на одном дыхании, а затем добавила, — Ещё воды, ещё полотенец! Эмма поняла, что первого ребёнка Лена родила легко. Какие крики стояли сейчас во всем медкрыле — это было что-то с чем-то. Даже пациентка стационара, которой было заказано спать этой ночью, подошла к комнате, где проходили роды, постояла в дверях, спросила в чем дело и когда ей сказали, что ребёнок выходит вперёд попкой, закрыла лицо рукой и сокрушенно покачала головой, а затем поспешила удалиться. Регина сама была потная, грязная, уставшая, она больше не стояла рядом со столом, она сидела на нем рядом с рожающей Леной, она дышала вместе с ней, плакала, казалось, даже тужилась одновременно со схватками Золицкой. Спустя примерно час мучений, Мельникова объявила, что без разреза не обойтись, Ильина побежала за стерильными инструментами, Эмма, держащая верхнюю ногу Лены, а сама роженица в этот раз лежала на боку, выдохнула с облегчением. Скоро всё должно закончиться. Ещё чуть-чуть. Но снова адские крики, стоны, брызги крови, каких-то выделений, приглушённый мат Регины и её громкие успокаивающие слова для Лены, причитания Ильиной и слёзы, слёзы, бесконечные слёзы, и тут новоявленная акушерка делает самое важное для всех заявление. — Попка вышла! Всё, осталось немного, моя милая, давай сейчас постараюсь ухватить его за ножку, хорошая потуга нужна, давай, осталось чуть-чуть. — Я не могу, — продолжала рыдать и дергаться Золицкая. — Ты можешь, вот и ножки вышли, теперь нужно тужиться очень осторожно, пожалуйста, милая, аккуратненько, давай, малыш почти родился, — кричала ей Регина. Не прошло и пяти минут, как малыш действительно целиком вышел, но сначала его голову, ещё находящуюся в родовых путях, нужно было перевернуть и поэтому Лену переместили на край стола, а ребёнок, придерживаемый слегка Региной, повис, ещё до конца не родившись. От этого зрелища Лебедева, в общем-то видавшая виды, чуть не грохнулась в самый настоящий обморок, Аграфена Семёновна молилась и причитала, а новоявленная акушерка, казалось, не дышала и была максимально сосредоточена на каждом миллиметре тела малыша. Это был мальчик, но он был не похож на свою сестру. Этот новорожденный был весь в серой слизи, он не кричал, не шевелился и Эмма с Аграфеной Семеновной многозначительно переглянулись, не решаясь докучать Регине расспросами, но сама она среагировала быстро, активно начала растирать малышу спинку, поняла, что результатов это не приносит, выскочила с ним на руках из кабинета. — За мной, — бросила она Ильиной, но Эмма тоже пошла следом, — Экстрактор слизи! — командовала Мельникова. — У нас нет такого, миленькая, — плакала женщина, — Никогда не было. Регина снова ругнулась и принялась прочищать дыхательные пути ребёнка напрямую, без участия трубочки. Эмма от такого зрелища снова пошатнулась и поспешила вернуться к Лене в операционную, а вдруг ей что-то понадобится? Золицкая лежала по-прежнему враскорячку. Эмма предложила ей попить воды, вытерла лицо чистой салфеткой, но что-то сверх этого делать с только что родившей женщиной побоялась. — Товарищ Лебедева, мне здесь кое-какие дела нужно доделать с Леной, а вы пройдите пожалуйста в перевязочную, вас Мельникова зовёт. Эмма рванула туда, где лежала новорожденная девочка и, кажется, неживой мальчик. Регина держала ребёнка на руках и, когда надзирательница подошла ближе, услышала слабое хныканье малыша. — Быстро, со всех ног, беги и звони Золотареву, пока медсестра не увидела, бегом! — прошептала Регина и Эмма развернулась к выходу, — Куда ты, мать твою, ребёнка забери! — Как? Сразу с ним? — опешила девушка. — Никто не должен знать, — сквозь зубы прошипела брюнетка, — Хватай ребёнка и беги вызывай начлага. И Эмма побежала, держа на руках пыхтящий свёрток. Мальчик родился намного меньше, чем его сестра и заметно слабее. То, что он выжил — это только заслуга Регины и вряд ли кто-то бы смог сделать для этого малыша больше. Лебедева аккуратно держала его, завернутого в одеяльце и боялась каждую секунду нечаянно на него надавить или слишком растрясти. Золотарев был в лагере спустя минут сорок, не больше. На нем была не та привычная форма НКВД, а обычная серая рубашка, да потертый пиджак. Он осторожно принял ребёнка в свои руки, послушал о сложившейся во время родов ситуации, Эмма не стала скрывать, что этот мальчик — один из близнецов, но, кажется, начлаг был полностью удовлетворён ситуацией. — Мельникова просила передать, что ребёнка прямо сейчас необходимо отвести в больницу, он слаб, ему тяжко пришлось во время рождения, — инструктировала его Лебедева, — Там же дадут талоны на сухое молоко, но лучше найти кормящую мать. — Я справлюсь с ребёнком, товарищ Лебедева, будьте спокойны, — улыбался он елейно, — И за подругу можете не переживать, пусть завтра поговорит с Нолиной, если та возражать не станет, я подпишу приказ о переводе её в акушерки. Эмма не торопилась возвращаться в медкрыло, но ко входу подошла, села на крыльцо и с наслаждением закурила. Это всё, что ей было нужно после такой сложной ночи. Небо становилось светлее, рассвет не за горами, ей нужно было всего лишь открыть барак, воскресенье — выходной день, заключённые будут заниматься своими делами, топить баню, мыться, бездумно слоняться, а следить за ними будут лишь те охранники, у кого наряд на воскресенье. А ей можно выспаться, но сначала позвонить Маше и попросить её приехать осмотреть Лену и её новорожденную дочку, выписать необходимые справки, назначить лекарства. И всё будет в порядке. Регина — гениальна. Тот слабый мальчишка не выжил бы в лагерном стационаре. И в детдоме потом точно бы не выжил. Сейчас у него есть реальный шанс. А если с ним что-то случится, значит, он просто не смог избежать своей судьбы. Черта с два бы он выжил, будь другая акушерка, Эмма была в этом уверена. — Папироской не угостите, товарищ Лебедева? — послышался усталый, но немного насмешливый голос Мельниковой. — Господи, Регина, — блондинка подскочила с крыльца, подошла к ней и порывисто обняла, — Ты невероятная. — Всё получилось? Он забрал? — серьезно спросила заключённая, обессилено положив голову Эмме на плечо. — Да, все хорошо, — она гладила по голове женщину, которая этой ночью сотворила чудо. — Давай сядем, пожалуйста, и дай мне прикурить, иначе я сойду с ума, — попросила Регина. — Как Лена? — задала вопрос Эмма, как только они расположились на крыльце и брюнетка с наслаждением закурила. — Вот только недавно вышел послед, — неохотно отвечала Мельникова, — Она вымотана, много плакала из-за мертворожденного, мы её наскоро зашили и перевезли в палату, она теперь может поспать до приезда Беловой. — Нолиной, — автоматически поправила Эмма, — А почему ты не говорила, что ты акушерка? — Потому что я не акушерка, — подняла бровь Регина. — Но тогда откуда ты знаешь что нужно делать, когда человек рожает? — хлопала глазами Лебедева. — Я училась на акушерку, давно, ещё до ареста, — женщина задумчиво выпускала дым, — Не успела закончить, у меня нет ни свидетельства, ни сертификата, ничего. Какая же я акушерка? — Но ты можешь ей быть! — горячо возразила Эмма, — Ты справилась с таким сложным случаем, значит ты можешь принять любые роды! — Я многого не знаю, не успела узнать, увидеть, поэтому… — Поговорим с Машей, а? Золотарев не против, я ему рассказала, что роды вела ты, он сказал, само собой, все подпишет, нужно её решение теперь, — Лебедева положила руку на колено брюнетке. — Хорошо, я поговорю с ней, когда она приедет, — пожала плечами Регина. — И расскажи ей уже про отца, она его так любит и будет справедливо, чтобы она знала, как его не стало, — тихо заметила Эмма и это было лишним. Мельникова взорвалась. — Позволь мне самой решать, что справедливо в данном случае, а что нет, — злобным тоном произнесла она, — Если я не говорю, значит так нужно. Пусть лучше эта сволочь останется в её памяти добрым любящим папочкой, чем обнаглевшим блатарем, — шипела она. — Ты была с ним близко знакома? — осторожно спросила Эмма. — Ближе, чем хотелось бы, — печально усмехнулась Регина, — Я была его тюремной женой. Лебедева сидела молча. Рука все ещё покоилась у Регины на коленке. Наверное стоило сказать что-то, а что тут скажешь? Жалеть и сочувствовать смысла не было, мало того, что бестолку, так и не любила Мельникова этого. Расспрашивать подробности? Тоже ни к чему, знакомы были такие порядки и что таилось под простыми словами «тюремная жена», Эмма хорошо себе представляла. Злиться на него? Да, она сильно злилась, но молча. Да, она не представляла, что сможет и дальше слушать Машины рассказы о том, какой благородный у неё отец. И как же раньше до неё не доходило, что Леопольд Белов сидел с конца двадцатых не по политической, а по уголовной статье. Стоило догадаться раньше. — Противно тебе теперь? — хмыкнула Регина. — С чего бы это? — Целовать лагерную шалашовку наверно унизительно для чекиста, — тихо проговорила она чуть насмешливо. Эмма её знала, выучила все эти ухмылочки, больше они не задевали, это просто значило, что Регине очень-очень больно. — Заткнись и иди ко мне, — Лебедева мягко притянула её за плечи и обняла, поглаживая спину. Брюнетка разревелась. Видимо, от переполнявших всю ночь эмоций, от стресса, от непростого решения касаемо сына Золицкой, от груза воспоминаний, которые вызвало упоминание Машкиного отца, — Не плачь, теперь всё будет хорошо, а представляешь, пока здесь работаешь, наберешься практики и как освободишься получишь сертификат, ты такая хорошая акушерка! — Я мечтала быть акушеркой, — подняла Регина заплаканное лицо, — Мои родители считали что в наше время карьеру можно сделать только в политике и заставляли меня учить теорию марксизма, историю партии, политологию в целом, особенно мама на этом настаивала, но папа меня поддержал в нежелании этим заниматься, поэтому я бросила учебу в институте, — разоткровенничалась она, — Папа всегда говорил, что нужно слушать своё сердце и быть счастливой, он поддержал меня, когда я решила выйти замуж за Данила, маме он очень не нравился, говорила, что он враждебный элемент из-за того, что в детстве его родители часто по заграницам таскали, — улыбнулась она сквозь потоки слёз, — Но они смирились с моим выбором, мы с Данилом стали жить скромно, в обычной комнатушке в коммуналке на Пречистенке, я училась на акушерку, а он хотел стать ветеринарным врачом, мы мечтали закончить учебу и уехать подальше, в глушь, ветеринары в колхозах нужны, а акушерки тем более, — смеялась она, — Мы были такие глупые и наивные. — А что случилось потом? — тихо спросила Эмма, — За что его? — За родителей, — печально произнесла Регина, — Отец-дипломат это прямая дорога на Лубянку. Отца и мать расстреляли, Данила должны были выслать из города, но, как говорили, он слишком нагло вёл себя на допросах и не пережил их. А за его вздорный характер поплатилась и я, его жена, хотя мама мне нашла знакомую, которая быстро нас с ним развела, я даже фамилию девичью вернула. Но ничего не помогло. — А твои родители сейчас в Москве? — Папу расстреляли ещё прошлой весной, тридцать седьмой, сама ведь понимаешь, а папа был старым большевиком, его забрали одним из первых, — Регина перестала плакать, но голос всё ещё подрагивал, — Потом забрали и маму, восемь лет, но в лагерь она так и не доехала, погибла по дороге. Я ещё с Надыма узнала, они перестали писать, я запрос отправила. Вот и вся история. — Больше ты не одна, ты же знаешь это, — Эмма поддалась порыву и крепче обняла её, несмотря на то, что на улице уже было совсем светло и кто-то мог увидеть. — Не одна? — переспросила женщина. — Я с тобой и я люблю тебя. Регина долго и пристально смотрела в глаза надзирательнице, словно сомневаясь, правду ли та сказала только что, про любовь то, слова серьёзные. Но, кажется, удовлетворилась увиденным, оглянулась по сторонам и впилась в Эмму отчаянным поцелуем, после которого выдохнула той прямо в губы: — Я тебя тоже. Сердце Лебедевой сделало такой кульбит внутри, что она сама готова была подпрыгнуть от радости. Она смотрела на Регину, улыбаясь от уха до уха, а та с несвойственной ей нежностью смотрела в ответ и даже не пыталась язвить. — Девчата, хватит папиросы смолить, пойдёмте чайку попьём, а? — высунулась в приоткрытую дверь медкрыла голова Ильиной. Хорошо, что не минутой раньше, подумала Эмма. — Идём, Аграфена Семёновна, — ответила ей Регина, — Вы поставьте пока, а я сейчас приду помогу, товарищ Лебедева врачу позвонить только сходит и присоединится к нам. — Точно, а я и забыла, — хлопнула себя по лбу блондинка, соскочила и побежала в администрацию.