Большой террор

5 июля 1941 года. Эмма с наслаждением уплетала ленивые голубцы, запивая их сладким чаем. Это был лучший ужин за последнее время и, скорее всего, следующий такой будет не скоро. Начавшаяся война внесла свои коррективы в их быт. Во-первых, урезали питание всем, и охранникам, и заключённым. Во-вторых, воскресенье — больше не выходной. В-третьих, на камыш отправляли около четверти заключённых, а для всех остальных открылся швейный цех, как в Мордовии, и Акмолинский лагерь теперь поставлял одежду для фронта. — Лебедева, ты здесь ночуешь или в городе? — Давид уже доел свою порцию и теперь макал в чай печенье, припасенное в кармане. — В город хотела уехать, а чего спрашиваешь? — Да завести не могу с утра ещё, прям беда, — пожаловался он, — Довезешь, а? — Конечно, без проблем, — улыбнулась девушка, — Да и завтра забрать вас с Машей смогу, в моей ласточке всем места хватит, — весело предложила она. — Это точно, мобиль тебе выделили что надо, — хохотнул он. — Сбылась мечта, хоть и на полставки, — хлопнула в ладоши Эмма. Ещё в позапрошлом году она сдала водительский экзамен, получила права, а вот недавно её наконец-то взяли в медкрыло на подработку и выделили ГАЗ-АА, просторную машину, рассчитанную на четырёх лежачих и ещё нескольких медиков. Прежде всего, в город поехать хотелось, потому что там была Регина, которой завтра утром нужно было добраться на дежурство. Её срок закончился два месяца назад, она была свободна, но осталась работать в лагерном медкрыле вольнонаёмной медсестрой-акушеркой. Теперь за эту же самую работу ей платили деньги, а жить она захотела в городе, в небольшой комнате, которую она снимала у старушки. Почти никто не знал, что Эмма там была чрезвычайно частым гостем. Поначалу, сразу после признания, отношения развивались трудно, было видно, что Регина не готова подпускать даже её, Эмму, которую она говорила, что любит, слишком близко. Затем, медленно и постепенно, небольшими шагами, удалось всё же завоевать доверие. Поцелуи стали чаще, высыпаться обе стали всё меньше, перевязочная во время ночных дежурств Регины и вовсе повидала такого, что вспомнить и стыдно, и приятно. Ну уж теперь, когда срок закончился, они думали что смогут что-то изменить в своей жизни, которую обе хотели прожить друг с другом, но тут началась война. Эмме было страшно. Несмотря на то, что она чуть ли не спала с автоматом последние лет пять, ей было не по себе от перспективы того, что враг дойдёт и до них. Весь привычный мир рухнет и они шагнут в неизвестность. Да, жили не очень то хорошо и до войны, да, впроголодь, да, с постоянным страхом, но это была их жизнь, к которой они привыкли и никаким фашистам нельзя в неё вмешиваться, нельзя приходить к ним в деревни, села и города и диктовать свои условия. Во дворе было непроглядно темно, Эмма на ощупь дошла до знакомой двери и осторожно постучала трижды. — Ну наконец-то, — Регина приобняла её и вернулась вглубь комнаты, освещённой керосинкой, — Как день? — Как обычно, — вздыхала Эмма, снимая сапоги, — План на двадцать пять процентов, два обморока за день, в стационар никого не оформляли вроде, у Нолиных машина сломалась, завтра утром за ними заедем, подвезём. — На солярку не напасешься, — ворчала Мельникова, сидя на корточках и разогревая воду кипятильником. — Половину талонов через Золотарёва отбиваем, нормально всё, — махнула рукой блондинка. — Я не хочу так жить, — вздохнула женщина, — Я много думала во время срока о будущем, я знаю, что в Москву мне возвращаться нельзя, да и в любые крупные города минус стоит, но и если бы было можно, тебя бы я тут тоже не оставила и сама здесь оставаться не хочу, я запуталась, я не знаю, что делать, — она обессилено плюхнулась на продавленное кресло. — Регина, — сочувственно произнесла Эмма, — Я могу тебя понять, но пока что мы связаны этими обязательствами. — Какими? Работой в этом адском котле? — гневно шептала Мельникова, в полный голос такие вещи лучше не произносить, — Неужели ты считаешь, что мы способны только на это? — Нет, конечно! — горячо возразила девушка, — Ты отличная, уже опытная, медсестра и акушерка, у меня диплом инженера, мы многое бы смогли, не будь у нас такого количества заключённых и начавшейся войны в придачу. — Война… — задумчиво протянула Регина, — Вот именно что война. О ней я и хотела поговорить. А тебе не кажется, что мы нужнее на фронте, а не в лагере? С таким образованием тебя в рядовые не запишут, это сразу инженерные войска или офицерский чин, а медсестры там всегда нужны. — Я тоже думала об этом, я тоже считаю, что лучше на фронт, — покачала головой Эмма, — Страшно одно — мы можем потерять друг друга, причём навсегда. Разминёмся там однажды и кто знает, встретимся ли. Но я знаю, что другого шанса вылезти из этого богом забытого места может и не представится. — Я тоже не хочу потерять тебя, но если мы за столько времени выжили здесь, то и там осилим, — с мягкой улыбкой проговорила Регина. — Здесь мы были рядом друг с другом, а что будет, когда мы останемся по одиночке… Насколько вообще может растянуться эта война? — В наших силах помочь ей скорее закончиться, — пожала плечами Мельникова, — Ведь если немцы дойдут до нас, ты думаешь, мы не потеряемся? А война не вечная, как мы демобилизуемся, найдём друг друга тут же и заживем уже по-другому, вдали от лагерей. — Золотарев завтра быть обещал, хоть и воскресенье. Зайдём к нему. Пусть оформляет. — Да, — твёрдо кивнула Регина, — Это единственный шанс не дать нашим жизням пройти впустую. 14 июля 1941 года. Проводы выдались не слишком масштабными. Разумеется, собрались в общей комнате с другими охранниками, Регина не особенно хотела в этом участвовать, но Эмма настояла, теперь ведь та уже была так называемой вольняшкой, поэтому в её присутствии не было ничего неправильного. Многие охранники сменились с тех пор, когда охраняли заключённую Мельникову на общих, а новые знают Регину как акушерку из медкрыла, живущую в лагере на особом положении, а затем и вовсе освободившуюся. Да и то, что эта женщина решилась на такой смелый шаг, вызвалась добровольцем на фронт, прибавило в глазах надзирателей уважения к ней. Сидели скромно, не было средств закатывать пирушку, купили несколько селёдок, попросили на кухне сварить им большую кастрюлю картошки, начистили лука, пара бутылок водки, в общем, всё то, что обычно. Долго разгуливаться было нельзя, на рассвете уезжать, Давид получил разрешение отлучиться и отвезти девушек на станцию, откуда они отправятся дальше. Ещё было не ясно, куда, насколько далеко они будут друг от друга, а может повезёт и они останутся в одной части? — Эмма, Эмма, — девушка подскочила на кровати от навязчивого шепота с нотками слёз и в темноте не могла понять, кто это, но поразмыслив пару секунд, поняла, что это Регина, оставшаяся сегодня спать в общежитии охранников. — Эй, ты чего не спишь? Что случилось? — Эмма протянула руку, погладить ту по голове, но по ощущениям поняла, что ошиблась, это была Лиля. — Может ты останешься, не поедешь, а? — спросила Малафеева, присаживаясь на край кровати, — Там война, так страшно, все ведь говорят фашисты — звери. — Я знаю, Лилечка, — так мягко, насколько только могла, ответила Эмма, её очень растрогала забота подруги, — Я уже всё решила, я не хочу больше быть охранником, ты ведь знаешь, у меня слабо получается быть хорошим вертухаем, — слегка усмехнулась Лебедева. Черт, сколько же она переняла у Регины повадок за эти годы. — Я не могу поверить, что мы расстанемся навсегда и больше не увидимся, — заплакала Лиля. — Кто тебе такую глупость сказал, дурья башка? — укорила её Эмма, — Я тебе писать буду, часто, а как только война кончится, там и тебе отпуск ведь дадут, вот и свидимся. — Пиши мне, Эмка, часто пиши, — она порывисто обняла подругу, — И не смей погибать, слышишь? — Да и не собиралась, честное пионерское, — похлопала её по спине Эмма, — А ты здесь если запьёшь, я тебе голову оторву, как приеду, война, Лилёк, мы должны быть готовыми и трезвыми, поняла меня? — Я постараюсь, — всхлипнула девушка, — Ты только возвращайся скорее. — Всё будет хорошо, всё будет, — успокаивала её Лебедева, едва сдерживая слезы сама. Утром они с Региной, ещё до подъема, прошлись по лагерю в последний раз. Столько воспоминаний, столько боли, столько ужаса остаётся позади, что сожалений не было. Разве что сарай и, конечно, медкрыло отзывались в сердце какой-то щемящей тоской. Спасибо этому месту за подаренное им обеим хорошее, которое оказалось возможным даже в этом аду. Эмма думала, что предложи Регине кто, чтоб этих арестов, следствий, лагерей, потерь близких, ничего этого не было, а её, Эмму, та бы никогда знать не знала — она б согласилась и была права. Это их счастье, созданное здесь, не стоило всех этих лишений и мук, совсем не стоило. Хотя сама Лебедева не слишком то жалела, что её жизнь так сложилась. Черт его знает, что осталось бы у неё в Москве, а Регина — лучшее в её безрадостной жизни за все её двадцать четыре года. У административного корпуса стал слышен детский плач, но не новорождённого малыша, а уже подросшего. Когда подошли ближе, увидели Беллу, стоящую на крыльце и пытающуюся, видимо, успокоиться. Всё ясно, она здесь с сыном. С тем самым, принятым Региной в далёком сентябре тридцать восьмого, теперь уже почти трехлетним мальчиком, которого жена начлага называла Сашенькой. Она, конечно, ничего не знала, Золотарев рассказал ей историю о подкидыше в подворотне, найденном им и отвезённом в больницу. Спаситель так привязался к мальчику, что уговорил тогда ещё невесту, усыновить ребёнка. Поскольку у девушки были серьезные трудности с деторождением, как стало известно позже, она не колеблясь, согласилась. — Белка, доброе утро! — крикнула ей Эмма. — Доброе утро, девушки, — отозвалась та. — Истерика? — хмыкнула Лебедева, кивая на здание, из которого слышался плач. — Не выспался, капризничает, рано сегодня встали, — устало улыбнулась Белла, — Нам с осени в сад идти, это ведь каждое утро концерты слушать. — Крепись, товарищ Золотарёва, — усмехнулась Эмма, — Дети — цветы жизни. — Подожди-ка, дорогая! — молодая мать ошарашено посмотрела на них с Мельниковой, словно увидела впервые, — Вы уже сегодня уезжаете? — Да, через полчаса Нолин приедет, отвезёт. — Боже, Эмма, боже! — Белла грациозно спрыгнула с крыльца и подлетела к подруге, цокая каблучками и порывисто обняла, — Держись там, живой возвращайся, — напутствовала она, а затем обняла и Регину, — Вы обе живые вернитесь, я буду ждать. — Спасибо, Белка, мы вернёмся, ты уж верь. Несмотря на всю неоднозначность союза молоденькой заключённой и довольно взрослого начлага, их брак оказался крепким, а любовь взаимной. Полное освобождение Белла получила только в прошлом году, хотя это уже было условностью, поскольку в лагерь она наведывалась только для масштабных проверок из центра, что было нечасто. Эмма и Регина сошлись во мнении, что поступили правильно, отдав новорождённого мальчика Золотареву, ребёнок любим и счастлив, а вот его сестра и почти тёзка, другая маленькая Сашенька, в возрасте шести месяцев была передана в Карагандинский детский дом, Эмма всеми правдами, неправдами, уговорами и мольбами смогла добиться от начлага разрешения на встречи Лены Золицкой с дочкой. Срока у неё оставалось два года, сейчас она стала шить, как и все, до того трудилась прачкой. Девушка спит и видит, как освободится и заберёт свою малышку, очень хотелось бы, чтобы так и случилось. Золотарев объявил обеим отбывающим благодарность за многолетнюю работу в лагере, у Регины, кажется, отпала челюсть, но виду никто не подал. Начлаг пожелал удачи на фронте и призвал возвращаться исключительно с победой. Очень иронично, ведь если они вернутся сюда, будучи победителями в войне… А впрочем, может быть и так. Никто не застрахован у нас. Даже народ-победитель. Давид всю дорогу сыпал напутствиями. Его, казалось, больше всех в лагере задевала эта война. Он был на взводе уже почти месяц. Нет, разумеется, Гитлера он ненавидел, когда ещё тот был официально союзником и другом советского народа, Нолин знал о масштабном геноциде евреев и это разжигало в нем ярость, какую Эмма в нем никогда раньше не встречала. — Я тоже поеду, я сразу хотел, но вы ведь сами знаете Машу, говорит, я и здесь стране нужен, а что я отсюда сделаю? Посторожу женщин, которых сочли опасными для общества ни с хрена собачьего? А тем временем настоящий враг… — Давид, у вас скоро будет ребёнок, — перебила его Регина, — Неизвестно, насколько растянется война, ты нужен ещё и своей семье, ты здесь на своём месте. Делай это место не таким отвратительным, каким оно бы могло стать без тебя. — Но тогда почему едете вы? — спросил он, — Вы обе разве не на своём месте? — Я плохой охранник, — печально улыбнулась Эмма, — Я слишком подвержена эмоциям. — Ну то, что ты эмоционально привязалась к одной конкретной заключённой уже на несколько лет, ещё не делает тебя плохим охранником для всех остальных, — со смешком возразил Давид. — Зато это обстоятельство в целом перечеркивает всё то, чему нас учили и вбивали в головы, — возразила девушка, — Нельзя видеть в заключённых людей, помнишь? — Хорошо, — не стал спорить он, — А ты, Регин? Ты же мечтала быть акушеркой, медсестрой? Ты смогла работать по этой специальности, ты получила сертификат в итоге, сейчас ты свободна, так зачем бы бежишь отсюда? — Ты верно шутишь? — усмехнулась Мельникова, — Я мечтала помогать новым людям появляться на свет, хотела этого с детства. Каждый день ты можешь наблюдать самое настоящее чудо. Самое непостижимое из всего, на что способен наш организм и самое простое и понятное из всех других земных чудес. А ещё я хотела помогать матерям, оставлять их со счастьем и новой жизнью на руках, уставших, но радостных. В этом я видела суть работы, а все медицинские аспекты я училась выполнять автоматически, не отвлекаясь на самое важное — обеспечить комфорт и успокоить мать и малыша в такой сложный момент, — рассказывала она, — А что я получаю в лагере? Измученные, истощенные матери. Я не могу помогать им во время беременности, не могу давать советы, не могу рекомендовать больше отдыхать и сытнее питаться. А роды? — на её глазах навернулись слезы, — Каждая мать знает, что малыша скоро заберут. Многие из них вообще заранее ненавидят ребёнка, потому что он был зачат насильником. Детки рождаются слабые, многие умирают, нет никаких средств, чтобы спасать и выхаживать слабеньких малышей. Это не моя мечта. Моя мечта — помогать рождению новой жизни, а не смиряться с уходом тех, кто только-только пришёл в наш мир, — вздохнула она и продолжила, — Тогда ты спросишь, почему на фронт? Я ещё и медсестра, теперь, спасибо Маше, она дала мне возможность научиться. Я могу помогать людям, моя сила и знания там нужны. Смерть пациентов на войне не так неправильна, как смерть новорождённых. А после войны, а я знаю, что она закончится, надеюсь попасть на работу в обычный родильный дом, куда матери приходят с предвкушением и уходят с огромным счастьем на руках. — Исчерпывающе, — вздохнул Давид, — Но вы можете погибнуть и ничего дальше не случится. — Мы могли погибнуть каждый день, находясь здесь, — ответила Регина спокойно, — Хорошо, конкретизирую, я могла погибнуть, ты и сам всё знаешь. Не думаю, что меня можно напугать бомбежками. — А я хочу, чтобы ни моя жизнь, ни моя смерть не были напрасными. И я не хочу допустить, чтобы нашу страну захватили проклятые нацисты, — включилась в разговор Эмма, — Мои знания по инженерии никому не были нужны, партия захотела, чтобы я охраняла заключённых с автоматом наперевес, но я инженер и я могу принести пользу не только заставляя работать изможденных женщин. — Маша не знает, — начал Нолин, — Я не хочу, чтобы она волновалась, срок уже большой, но вам скажу. Моя мама в зоне оккупации, в Беларуси. Я даже не знаю, жива ли она сегодня. Вряд ли, конечно, она ведь еврейка. Я хочу на фронт. Я ненавижу этих тварей, — сквозь зубы процедил он, — Ненавижу даже больше, чем тех, кто создал гулаг. — Пиши, Давид, — тихо произнесла Эмма, — Если решишь поехать, сообщи мне, даст Бог, свидимся. Я как оформлюсь, напишу тебе и будешь знать, куда письма отправлять. Маша ждала их на станции, пришла туда пешком из дома, погода стояла замечательная. Её живот ещё был не слишком заметен, но внешне в ней что-то неуловимо изменилось. Несмотря на то, что в руках у неё был платочек, которым она утирала наворачивающиеся слёзы, глаза и нос покраснели, Мария Леопольдовна выглядела милее некуда. — Машенька, — обняла её Эмма, — Не плачь, мы совсем скоро увидимся, всё будет хорошо, ещё с твоим маленьким понянчимся. — Как же я буду без тебя, — сокрушалась Нолина, — Я ведь уже и не представляю, ты мне родной стала, — она чуть отстранилась и рукой притянула к себе и Регину тоже, — И без тебя то как я буду, тебя я тоже очень люблю ведь, — плакала она. — Маша, ты справишься, — успокаивала её Регина, — Помнишь, о чем мы говорили? Ты ведь мне обещала. — Я знаю, знаю, — шептала она, — Я всё знаю. — О чем вы говорили? — нахмурилась Эмма. Ей никто ничего не рассказывал. — Это личное, — отмахнулась Регина. — Секреты что ли? — насупилась блондинка. — Эмма, это про папу и то, почему меня отправили работать сюда, я должна здесь быть, — прошептала Маша и Регина фыркнула и закатила глаза. — Ладно, меня это не касается, — перевела неприятную тему Лебедева. Видимо, на прощание Регина всё же нашла в себе силы рассказать, — Маша, ты будь умницей, я вам буду писать, так часто, как смогу, хорошо? — Пиши обязательно, и ты, Регина, тоже, — плакала женщина и тихим шёпотом добавила, — Я буду молиться за вас. — Ваш поезд, — вклинится в разговор, стоящий рядом Давид, — Посадка уже идёт. Прощание вышло слезливым. Плакали все, обнимались, целовались и обещали друг другу не теряться и быть сильными. Несмотря на всё, уверенность Эммы в правильности решения ни разу не поколебалась. Войдя в этот вагон, совсем не похожий на тот, в каких она ездила в этап, она поняла, что на своём месте. А пока что была рядом Регина, ободряюще улыбающаяся, держащая её за руку, всё было совсем хорошо и правильно.