Большой террор

7 декабря 1944 года, Венгрия, Будапешт. Эмма! Три года, четыре месяца и десять дней. Я всё помню. Да, я с трудом вспоминаю как ты выглядишь, но я помню, что скоро тебя увижу. Это даёт сил. У меня всё в порядке, жива, цела, работы много, но я справляюсь. Мы должны подойти к Будапешту до 10 декабря. Может раньше. Я тебя увижу. И всё-всё-всё расскажу. Ты держись. Осталось немного, ну ведь ты и сама видишь. Скоро всё будет хорошо. Ты мне снилась недавно, это сродни чуду. Какая я стала сентиментальная, скажи? Вспомни-ка меня ещё в начале войны, да? Но не переживай, я всё та же, и буду дразнить тебя при встрече и буду самой противной язвой. Я только на бумаге могу расчувствоваться, да и знаю, что тебе это нужно. Поэтому будь молодцом, держись, осталось совсем чуть-чуть. Мы столько выдержали уже, что такое пару недель, да? Бумага кончается. Люблю тебя, товарищ Лебедева. Регина 30 ноября 1944 года Эмма держала в руках этот клочок бумаги, единственное, что она смогла себе оставить и рыдала так, что залила всё своими слезами и буквы, старательно, а может и не очень, выведенные Региной, расплывались. Ну и хорошо, письмо никто больше не прочтёт. Милая, милая Регина. Она, должно быть, уже здесь, Эмма слышала утром, что их часть прибыла. Пара-тройка километров, настолько рядом, что захватывало дух. Но, увы, свидеться им уже никогда не удастся. Когда та узнает, что случилось, она будет ненавидеть теперь уже старшего сержанта спецбригады инженерных войск Лебедеву. Всё ведь должно было получиться, всё было почти готово, она должна была только отыскать Регину, забрать её и отправиться на поезде с союзническими силами во Францию, а оттуда до Британии рукой подать. И вот там, она точно знала, к кому и куда обратиться, навестить лавку одного торговца, произнести пароль о покупке засушенных подснежников, и он выпишет им документы на английские паспорта и они сядут на корабль и больше никогда не вернутся. Поначалу на фронте было страшно. Война на своей территории, с такими неравными силами, с таким лютым соперником. Девушка давно сбилась со счету, сколько раз она могла погибнуть. И сколько раз гибли или попадали в плен её товарищи. Спецбригада, в которой служила Эмма занималась своими инженерными ограждениями и разрушала вражеские. Бывали и разведки, бывало всякое. Она сама чуть не попала в плен ещё в сорок втором, она чудом вырвалась и убила захватившего её немца. Удалось убежать. Своим она не рассказала ничего, Регине тоже не писала. Побоялась. Но не расстроить, нет, всё ведь закончилось хорошо для неё, страшно было, что кто-то узнает, что она почти попалась. Красноармейцы в плен не сдаются. Тогда ещё она не подозревала, насколько правильно поступила, утаив этот случай. О том, что освобождённых калек из плена ссылали уже в наши, советские лагеря, ей неосторожно, в письме, сообщила Лиля. У той всё было сносно, голод, тяжелый каждодневный труд, но она была жива и цела, по окончанию войны хочет сыграть свадьбу с Антоном. Всё к тому и шло уже давно, но Малафеева всё сомневалась и водила парнишку за нос, но сейчас, видимо, поняла, что он её любит по-настоящему и искренне. И снова Эмма жалела себя за то, что никогда их не увидит, не приедет на их свадьбу, да и просто погостить. И Лилечка узнает о том, что её подруги больше нет, из письма или запроса какого… По сути кроме Лили и Антона в Акмолинск ехать было уже не к кому. Белла и Золотарев с сыном переехали куда-то в Поволжье, а Маша и Давид… Было больно думать о них, почти так же больно, как и о Регине, которая впервые так рядом, но её уже нельзя увидеть. Давид всё-таки пошёл на фронт и в начале сорок второго был убит. Маша в это не поверила и, кажется, у неё немного повредился рассудок. Она отдала совсем ещё маленькую дочку в детский дом и уехала искать мужа, записавшись так же добровольцем, но погибла сама при бомбежке. Было невыносимо грустно об этом думать, она писала Регине, но та лишь ругала безответственную Машу, хоть это было и оправданно. Горло драло нещадно, очень хотелось пить, а вот голода не было совсем, скорее, тошнило от перенапряжения. Болел живот, её немного помутузили, свои же, но за дело, что уж тут греха таить. Дезертирство это вам не шутки. И как глупо она попалась, мать вашу, все на руках было, билеты, поддельные документы, всё белыми нитками шито. Она и не отнекивалась, толку. Обидно, очень обидно попасться в шаге от долгожданного спасения от всего этого ужаса. Но раньше у неё не было таких планов, раньше не было тех, кто бы помог надоумить, что можно дать деру. Да что уж, если быть честной, она первый раз в жизни допустила мысль, что сможет уехать из Советского Союза, да ещё и с Региной, можно ли было о таком мечтать? Да и ребята из её бригады своими разговорами подлили масла в огонь, говорят мол все, кто дошёл до Европы и видел эту жизнь, по возвращению сошлются или сядут, нечего дескать рассказывать, как оно, здесь. В ведре нашлось немного воды, чтобы смочить горло. Благо, она не замёрзла, не май месяц всё-таки, но здесь бур теплее, чем в Акмолинске, это однозначно. Здесь это называется шизо, штрафной изолятор. Но для Эммы Лебедевой это было камерой смертников, утром её должны будут расстрелять, не откладывая, по законам военного времени. Страшно не было, было горько и обидно, ведь это было поражение в шаге от того, что она так ждала. Если бы только взглянуть на Регину буквально одним глазочком… Но тут она обнаружила, что кто-то смотрит на неё через щель в двери, причём двумя глазами. Ужасно знакомыми глазами. — Лебедева? Это ты? — голос тоже знакомый до боли, он принадлежал кому-то очень знакомому, кому-то из другой, довоенной жизни. — Я, — хрипло ответила она. — Вот ведь встреча, — дверь распахнулась и она увидела человека, которому принадлежали эти глаза и голос. Коля Иванов. Ну надо же, — Ты как здесь очутилась? — Дезертир, — хмыкнула девушка, — Утром приводят в исполнение высшую меру. — А ты действительно хотела дать деру? — сощурился он. — Действительно, — вздохнула Эмма, — Вообще хотела сбежать подальше и не оглядываться. — Ты же с сорок первого на фронте, почему сейчас? — присел он на корточки рядом. — Война без пяти минут выиграна, победа обеспечена, случай драпануть представился, — устало объясняла она. Хорошо хоть тот, как это было ещё в лагере, не отвешивал сальные шуточки. — А для чего? — спросил он тихо. — Хочу лучшей жизни, — пояснила она, смысл сейчас утаивать что-то? Всё равно это последний человек, с кем она будет иметь разговор, так пусть он услышит всё как есть, — Что меня ждёт по возвращению? Я знаю что. Лагерь. И не факт, что как раньше, в качестве охранника. Или жизнь ссыльнопоселенца. Голод, разруха, ты видел, что со страной? Давно здесь? — С декабря сорок первого, — ответил Коля. — Значит видел, — утвердительно кивнула Эмма и продолжила, — А в тылу не лучше, там голод, нищета, страшно очень. Вторую жизнь мне никто не даст. Я, кажется, с лихвой окупила долг перед Родиной за эти три с половиной года, так почему же мне нельзя воспользоваться случаем для себя? Я хотела счастья, Коль. Глупо, эгоистично, но я так этого хотела, — удрученно рассказывала она, — А тут ещё и могла уехать с человеком, которого люблю до одури, так совпало, она как раз здесь, недалеко, вчера её часть прибыла. — Мельникова? — догадался парень. — Ага, — подтвердила она, — Мельникова Регина. Я и её забрать хотела, уехать с ней, куда глаза глядят. Жить счастливо. Воплотить все мечты, все задумки. — А чего вы хотели? — продолжал расспрашивать Николай. — Я отучилась на инженера, — Эмма устало потёрла переносицу, — Ещё машину водить научилась, вот это мне нравится. Механика… Интересно это. Вот бы хорошо этим заняться, раньше всё никак не получалось, вот на войне шанс был, мы ограждениями занимались, электрика, интересно это, Коль. Ну, а Регина медсестра здесь, но она акушеркой быть хочет, детишек принимать, вот её мечта. — Да, неплохо, — хмыкнул он, — И что ты хотела сделать до того, как тебя поймали? — Найти Регину, забрать её, а завтра утром поезд в Париж, у меня на нас двоих и билеты есть и пропуска. Мы бы туда, оттуда в Британию, там в Лондоне товарища одного отыскать бы, другие корочки оформить, а оттуда на корабль и уплыть подальше. — Так из Лондона же только грузовые суда ходят, — нахмурился Коля. — Да знаю я, — махнула рукой девушка, — Саутгемптон нужен мне, вот от него вообще на все концы света уплыть можно. — Умно, умно, всё ты продумала, — пробормотал он, — Давно план был? — Задумка с полгода, а оформилось всё вот пару недель как. — И ты спокойно ждёшь расстрела, хотя у тебя есть всё для побега? — посмотрел на неё Коля изумленно. — А что ж теперь тут поделаешь? — удивилась Эмма, — Билеты изъяли, меня закрыли, вот, как говорится, и сказочке конец. — Подожди меня с полчасика, — поднялся Коля на ноги и закрыл за собой дверь. Что бы это значило, Лебедева не поняла. Что он задумал? Неужто хочет отпустить её? Да нет, вздор, он не станет так подставляться, его ведь самого к стенке поставят за такое, военное время, милостей не жди. Уж шкуру свою он не подставит под удар, тогда куда он пошёл? А может, он хочет билеты её забрать и самому драпануть? Ей ведь не удастся уже, а ему бы прямая дорога была, ещё и кого-то прихватить с собой может. Потому он всё и выспрашивал, сейчас будет допытывать, что за человек в Лондоне, кто оформит документы. Фигушки, Коленька. Не получишь ты таких сведений, хоть тут стреляй, а не получишь. — Твоё добро? — помахал Иванов билетами и пропусками, его не было всего ничего, с четверти часа не прошло. — Моё, — угрюмо подтвердила Эмма. — На, держи, — протянул он ей бумаги, улыбаясь от уха до уха. — С чего это вдруг? — нахмурилась девушка, но руку, чтоб забрать, протянула. Как только бумаги оказались у неё в руках, она почувствовала, как забилось сердце. А свобода то не так далеко, как казалось. — А с того, что второй билет будет моим, а не Мельниковой, — обрадованно сообщил он, — Я поеду с тобой в Британию, а потом в неведомую страну. — И ты готов сбежать со мной? — недоверчиво переспросила она, — Ты же сам станешь дезертиром, нас поймают и тебе несдобровать, окажемся у одной стены. — Нет, милая, — с улыбкой отвечал Коля, — Я знаю, как уйти незамеченными, нас никто не хватится до рассвета, а то и дольше и за это время мы будем уже далеко, сядем в поезд, а там ищи-свищи. А по прибытию ты организуешь нам новые паспорта. — А ты то зачем уйти хочешь? — покосилась на него Эмма. Хорош у него план, хорош, ничего не скажешь. Может и стоило согласится. Выберутся здесь через часовых, а там и разберёмся. Почему бы и не попробовать, собственно говоря. — А ты думаешь я хочу так жизнь прожить? — удивленно переспросил он, — Я тоже хочу хорошего. Хочу свободы, жить счастливо. Уплыть отсюда за три моря, чем не мечта. — Ты же осознаёшь риски? — всё ещё не верилось, что вот она, возможность выбраться из камеры смертников. — Да знаю я всё, Лебедева, — бросил он, — Время не тяни. Ты идёшь или нет? Она поднялась на ноги. Ладно, попробовать стоило. Одна мысль о том, что она погибнет так нелепо, была невыносимой. Она пойдёт с Колей. Они покинут этот чертов изолятор, они пройдут вдоль палаток, они смогут открыть ворота и Эмма сможет вдохнуть морозный воздух, пахнущий свободой.