Большой террор

8 декабря 1944 года. Времени хватило только на один вдох, остальное время Эмма не думала, как дышала. Она бежала, что было сил, спотыкаясь, застревая в снегу, периодически падая, но снова поднималась и бежала, бежала, бежала. Она не знала, не смела обернуться, была ли за ней погоня. Пыталась сосредоточиться, но это сложно было сделать, не останавливаясь. Последнее, что она отчетливо слышала, не считая своих шагов и стука сердца, это был выстрел. Выстрел, поваливший Николая на снег. Совсем возле ворот, стрелял кто-то из своих. Она понятия не имела, отправился ли кто-то вслед за ней, но, кажется, если и отправился, она хорошо оторвалась от преследования. Едва начало светать, она остановилась и отдышалась. Разобралась, где находится. Сообразила, в какой стороне Регина, а в какой железнодорожная станция. Достала билеты и пропуска, перепроверила. Всё в порядке. Судя по положению солнца, которое едва выглядывало, времени до отправления ещё было достаточно. Нужно забрать Регину. Бегом в её часть! Эмма не могла вот так сразу зайти на территорию расположения, все воинские знаки различия с неё сорвали, слишком очевидно было, что она — военный преступник. Затаившись в сугробах, девушка терпеливо ждала. Обзор был хороший, рано или поздно начнут появляться люди, а Регину она узнает, что бы ни случилось. Только бы скорее её увидеть. Начали выходить бойцы. Заспанные, вялые, они сновали туда-сюда, занятые своими делами, Эмма всё ещё сидела неподвижно в своём укрытии. Время до отправления спасительного поезда ещё было. Только бы она ничего не напутала, только это бы было нужное расположение. Вот, прошёл какой-то мужчина с повязкой красного креста на рукаве. Ещё один. Девушка. Ещё кто-то идёт, голова замотана шалью, ну повернись, повернись же! Это была Регина. Боже мой, время над этой женщиной не властно. Они познакомились, когда той едва исполнилось двадцать пять. Это значит сейчас ей было тридцать один? Хоть бы на год постарела, честное слово, как будто ведьма какая… Все такая же красивая. Сердце билось так, что вот-вот растает сугроб от трения. Пусть теперь убивают, расстреливают, делают, что хотят. Она увидела Регину. Больше ничего не надо. Ладно, пора отставить романтичную эмоциональность, времени в обрез, необходимо было её подозвать, но как? Окликнуть опасно, подойти — смерти подобно, тогда Эмма скатала снежок и бросила им в Мельникову. Ох, хоть бы она поняла! Регина встрепенулась, оглянулась по сторонам. В тот момент, когда её взгляд перешёл в сторону Эмминого укрытия, девушка выглянула и едва заметно махнула рукой. Она увидела. Она увидела! И идёт к ней! Это на самом деле? Всё это происходит на самом деле? — Эмма? — неверяще, шепотом, спросила Регина, — Это ты? — Это я, — так же шептала в ответ она, — Я не могу выползти, иди сюда. — Это правда ты? — округлила глаза Мельникова, залезая за сугроб, — Это определённо ты! — секунду спустя Эмма оказалась в крепких объятиях. Настолько крепких, что она начала переживать за свои рёбра. — Я, я, это я, — обрадованно отвечала Лебедева, — Я тоже до сих пор не могу поверить, что это ты. — Как ты тут очутилась? — едва слышно спрашивала Регина, так и не отпустив её до конца, — Почему ты прячешься? Где твои погоны? Эмма разревелась. Вот как была, уткнувшись в родное плечо, ревела как белуга. Только сейчас она до конца осознала, что назад для неё дороги нет. Она очень сильно влипла, ну просто очень. Бесповоротно. Между всхлипами, она пыталась объяснить, в чем дело, но получалось скомкано. — Ты хочешь бежать? — ошеломлённо спросила Регина, — Вместе? — Поезд скоро отправляется, если ты хочешь, то надо торопиться, но ты подумай, назад тебе пути не будет, как вот мне сейчас, — блондинка снова заревела. — Если ты сдашься, тебя расстреляют, — задумчиво произнесла Мельникова, — Нет, нет, этого не должно быть. Уходить надо. — Ты со мной? — с отчаянием прошептала Эмма. — Если я сейчас не уйду с тобой, мы никогда не увидимся, — серьезно рассудила она, — Мы даже переписываться не сможем, — поразмыслив добавила она страшное слово, — Никогда. — Да, родная, да, — девушка притягивала ту к себе, что было сил, чтобы, если что, последний раз насытиться родным теплом. — Нет, товарищ Лебедева, — твёрдым тоном произнесла Регина, — Этого не должно быть. — Чего не должно? — не поняла Эмма. — Вечной разлуки, — уверенно ответила ей брюнетка, — Я иду с тобой. Они добирались до станции перебежками, старались не попадаться на глаза вообще никому. Конечно, кто-то их видел, но никто не сдал и это было замечательно. В поезд забрались за считанные минуты до отправления и выдохнули с облегчением. Расслабляться всё ещё было нельзя, кругом война. Их могли заметить, обнаружить, заподозрить неладное по документам, снять с поезда в любой момент. Хорошо хоть английский обе знали худо-бедно. У Регины осталось что-то в памяти из прошлого, а Эмма подтянула его уже будучи на войне. Бегло не разговаривала ни одна, ни другая, но изъясниться могли. И это должно было их спасти. Париж встретил их совсем не зимней погодой, декабрь у них, что наш октябрь. Сырой, промозглый, но совершенно не холодный. Там и получилось переодеться в штатское, в новой одежде они привлекали к себе куда меньше внимания. Золото было при себе, Эмма очень топорно и неаккуратно сделала потайной кармашек в нижнем белье, ещё перед отправкой на фронт, оно всегда было при ней. Регину она посвятила в свой секрет уже в Париже, потому что нужно было обменять часть на одежду и билеты до Лондона. Та только хмыкнула. Британия же встретила их дождём со снегом. Лондон был настолько огромный, что, даже с купленной у вокзала картой, заблудиться было проще простого. Нужный торговец был в бедной части города, в восточном Лондоне, куда они добрались только после обеда, блуждая при этом по городу с раннего утра. «Вайзман и сыновья» гласила вывеска над входом, значит пришли они, куда нужно. Эмма открыла дверь. — Мистер Вайзман, — неуверенно произнесла она по-английски, — Мы с моей подругой хотели бы приобрести парочку засушенных подснежников. — Проходите внутрь, — распахнул торговец шторы, — Обсудим покупку в тишине. — Вы говорите по-русски? — удивилась Лебедева. — И не только, но мы ведь здесь собрались не мои лингвистические способности обсудить, — пресёк он праздные беседы, — Какие документы вам нужны? — Британские паспорта и визы на ближайший корабль за океан, — отчеканила девушка, — Чем скорее, тем лучше. — Скорее, говорите, — усмехнулся пожилой человек, — А какая у вас валюта? — Самая надежная, — победоносно улыбнулась Эмма, — Золото. — Очень хорошо, — потёр он руки в предвкушении, — Мне нужно пятьдесят граммов. Эмма отвернулась, чтобы достать свои припасы. Вот две монеты по десять граммов каждая, цепочка, два кольца, часть серёжки и золотая коронка. Положив все на весы, она поняла, что все это вытянуло на сорок два грамма. Вот ведь черт. А если старый плут не пойдёт на такие условия? — Не хватает, милочка, так что давайте без билетов пока, их уж сами добывайте, — пожал плечами торговец. — А когда отправление ближайшего корабля? — нахмурилась Эмма. — Завтра утром из Саутгемптона, — ответил старичок, не изменившись в лице. — Мы не успеем заработать и на них, ведь всё за документы отдаём, пойдите на уступок, — серьезно посмотрела на него девушка. — Уж извините, дорогие, война есть война, а это не время для благотворительности. — Мы отдаём вам всё, что у нас есть, — возмутилась девушка. — А у некоторых есть только драные чулки и половина булки хлеба, я ж за такое не буду оформлять их, сами то подумайте, — держал удар торговец. — Но это целых сорок два грамма, это огромные деньги! — парировала Эмма. — Ещё восемь и всё будет, — откинулся Вайзман в кресле, скрестив руки на груди. — Взвешивай, — кинула на стол крестик с цепочкой Регина. Эмма округлила глаза. — Вот это хорошая вещь, сейчас-сейчас, — приговаривал он, — Девять граммов! С лихвой хватило. Ну-с, приступаем, девушки, — он достал чистый паспортный бланк и кивнул Регине, — Как вас зовут, милочка? — Мельникова Регина Геннадьевна, — устало ответила она и было непривычно ещё для Эммы, не услышать продолжения с номером статьи и сроком. — Так-так-так, как бы тебя, голубушка записать на аглицкий манер, — причитал он, то поднося перьевую ручку к бланку, то убирая её, — Видимо, будешь Реджина Миллс, — объявил он наконец, а затем обратился к Эмме, — А тебя как звать? — Лебедева Эмма, — произнесла она угрюмо, всё ещё злившись то ли на старика, не захотевшего принять сорок два грамма вместо пятидесяти, то ли на Регину, скрывшую от неё драгоценность. — Хорошие имена у вас какие, не надо много думать, а то придёт Евграфий какой и что прикажете записать? — шутил он, но было как-то невесело, — Ты теперь Эмма Свон, — мужчина до конца заполнил паспорта и протянул их без пяти минут гражданкам Великобритании. 21 декабря 1944 года. Корабль был огромным, просто гигантским, ни Эмма, ни Регина никогда не видели таких больших лайнеров. Людьми он был забит под завязку, беженцев было хоть отбавляй. Уже в процессе посадки они узнали, что направляется он в Соединённые Штаты Америки. Что ж, это был отличный вариант. Хоть там и пруд пруди советских шпионов, вряд ли они будут тратить время на таких мелких дезертиров, у товарищей наверняка была уйма госзаказов посолиднее. Каюта была многолюдной и чем-то напомнила барак. Двухъярусные койки, больше походившие на нары, очень много людей, шумно, грязно, но привыкать ли им было? В первый день уснули сразу, едва заняли свои места. Даже не разговаривали между собой, не радовались, не поздравляли друг друга. Просто упали ничком и спали в тепле и относительной безопасности. Из вечернего Лондона они шли в Саутгемптон пешком, деньги остались, хоть и мало, а вот ночных автобусов, увы, не было. Дорога заняла весь вечер и всю ночь, они слышали, что на автобусе можно было доехать за два часа, но у них вышло все без малого четырнадцать. По дороге Регина рассказала, откуда у неё такие ценности при себе, она тоже прятала золото на чёрный день, но начала это делать только на войне, если везло, снимала с погибших, она рассуждала, что тем это уже ни к чему, а теперь, как оказалось, у них были средства на первое время в новой стране, что не могло не радовать. Плевать, что кормёжка была сродни лагерной, была ведь, и ладно. Пускай спали скопом и душно было в нижних набитых каютах. Абсолютно всё равно, что днём и ночью стояла вонь, потому что бежать хотели многие, а вот о морской болезни знали не все. Можно было пережить пронизывающий холод на палубе, бесконечную качку, солёный воздух, водную гладь вокруг на сотни, а может и тысячи миль. Они были вместе. Они были рядом друг с другом. Ночью, в кромешной темноте, Эмма спускалась на Регинину койку и устраивалась рядом, тепло обнимая спину такой родной для неё женщины. 31 декабря 1944 года. Уже ранним утром на палубе образовалась огромная толпа. Регина предупредила после холодного и не слишком сытного завтрака, что тоже хочет сходить посмотреть, действительно ли уже видно большую землю. Экипаж говорил, что прибыть должны сегодня, самое позднее, к обеду. Эмма протискивалась сквозь ряды мужчин, женщин и детей, отыскивая ту, кого, она была уверена, больше ни за что не оставит даже на день. Ни о каких годах и речи быть не могло. — Вот ты где! — воскликнула девушка. Регина стояла у самого бортика, завороженно глядя вдаль. — Смотри, смотри, — она потянула Эмму ближе, — Вон видишь, вдалеке статуя! — Да, вижу очертания, — улыбнулась блондинка, — А что это? — Говорят, это статуя свободы, — Мельникова, нет, теперь уже Миллс, обернулась и ослепительно улыбнулась. Такой искренней и счастливой улыбки Эмма у неё ещё не помнила, — Свободы, слышишь? Товарищ Лебедева, мы свободны! — произнесла она отрывисто и быстро чмокнула в губы ошарашенную девушку, — Теперь мы свободны, — повторила она. Эмма притянула Регину к себе за талию и вместе с ней смотрела на приближающуюся статую. Сорок пятый год они встретят по-настоящему свободными.