People Like Us

Когда он приходит в закусочную, Трэвис уже сидит там за угловым столиком с чашкой кофе в руке, положив перед собой на стол дневник. Артур стоит неподвижно, затаив дыхание. Прошло несколько дней с тех пор, как он в последний раз видел Трэвиса. Его захлестывает непонятный поток эмоций - головокружение, страх и другие вещи, слишком сложные, чтобы дать им название. Трэвис смотрит в окно, еще не замечая его. — Привет, — говорит Артур. Его голос звучит немного тонко и прерывисто. Темно-карие глаза встречаются с его взглядом. Трэвис улыбается теплой, расслабленной полуулыбкой: — Привет. Артур подходит и садится. Он пристально смотрит на Трэвиса, и удивляется — это всего лишь третья их встреча, но в лице собеседника есть что-то глубоко знакомое. Будто он видел Трэвиса тысячи раз, будто знает его уже много лет. Почему так? — Вот он — Трэвис пододвигает к нему дневник. Артур сжимает вещь, прижимая к груди: — Спасибо тебе. Я действительно ценю это. Больше, чем могу выразить словами. Трэвис кивает головой: — Хочешь чего-нибудь поесть? — Может быть, просто кофе. — его желудок слишком сильно бурлит, чтобы поглощать что-то еще. Трэвис машет официантке рукой. — Чего бы ты хотел, милый? — спрашивает она, держа ручку над блокнотом. — Я съем кусочек яблочного пирога с плавленным сыром. — С сыром? — спрашивает она, нахмурившись. — Да. Просто положите сверху ломтик американского сыра и разогрейте его в микроволновке. Артур? — Для меня кофе. Спасибо. — Ладно, пирог и кофе сейчас принесут. — Я никогда не ел сыр на яблочном пироге, — говорит Артур, когда официантка уходит. — Наверное, это блюдо из Нью-Йорка, — отвечает Трэвис. — Я все время брал его там. Но здесь, в Готэме, каждый раз, когда я прошу яблочный пирог с сыром, люди смотрят на меня как на инопланетянина. Впрочем, это даже приятно. Официантка возвращается и ставит перед Артуром чашку кофе, а перед Трэвисом — тарелку, с краёв которой капает ярко-оранжевый сыр. Трэвис запихивает кусочек в рот. Артур насыпает в кофе немного сухих сливок и делает глоток. Кончики его пальцев скользят по потёртой поверхности дневника: — Ты потратил много сил, чтобы передать это мне. — Это было не сложно. Всего лишь пара телефонных звонков. Пирог хорошо пахнет. В животе у Артура урчит. Трэвис поднимает глаза, затем пододвигает к нему тарелку: — Будешь? Он не может устоять. Он съедает кусочек, потом еще один. — Ох, а это неплохо... — Вот видишь! Артур улыбается. Но затем его улыбка немного гаснет: — Ты действительно не читал его? — Нет. А что? Что в нем такого? Планы убийства Томаса Уэйна? Сдавленный крик вырывается из горла Артура: — Что?! Нет! Я…я бы не стал… — Расслабься, — говорит Трэвис. — Это просто шутка. — Ох, — он выдыхает, — Прости. Я сейчас немного нервничаю. Просто…там есть кое-какие действительно личные вещи. Я не показывал его никому, кроме доктора Кейна. Моего психиатра, — Артур делает паузу. — А почему именно Томас Уэйн? — Я не имею ничего конкретного против него, просто его восковая рожа каждый день крутится по телевизору, и мне это надоело, — Трэвис делает глоток кофе. — Но, в любом случае, все так, как я и сказал. Я просто заглянул внутрь. Я имею в виду… не пойми меня неправильно. Мне было любопытно. Но читать чей-то дневник без разрешения — все равно, что шпионить за ним голым. Для меня это за гранью. Артур чувствует, как к его лицу приливает жар, поскольку Трэвис прибегнул к самой неловкой аналогии. Ему снова становится весело, и он театрально поправляет волосы, произнося высоким женским голосом с хрипловатым южным акцентом: — Что ж, так чудесно, что на свете еще остались джентльмены. Так уж получилось, что я никогда никому не показываю свой дневник до третьего свидания. Улыбка приподнимает уголок рта Трэвиса: — Я не знал, что это свидание. Лицо Артура вспыхивает еще сильнее. Его правое колено начинает подрагивать под столом: — Я...эм... — Просто очередная шутка, — Трэвис съедает еще один кусок пирога. — Но я должен предупредить тебя, что, на самом деле, я не совсем джентльмен. — Нет, это, все же, это так. Ты остановился и помог мне после того, как те парни избили меня. И ты вернул мне мой дневник. Ты бы никогда не сделал этого, не будь порядочным человеком. Трэвис выдавливает из себя улыбку, но она быстро увядает: — Думаю, я просто фанат клоунов, попавших в беду, — он опускает взгляд в тарелку, — Мне не нравится видеть, как люди причиняют боль другим людям. Это заставляет меня хотеть как-то разобраться с этим, — он тычет вилкой в остатки пирога. — Ты когда-нибудь был на войне, Артур? — резко меняет тему разговора Трэвис. — Нет. — Я был во Вьетнаме несколько лет. Это было очень давно. Мне было девятнадцать, когда меня призвали в армию. Я спрашиваю, потому что… не знаю, иногда твои глаза становятся пустыми, как будто твои мысли находятся в другом месте. Я заметил это еще в первую нашу встречу. Артур не знает, что сказать. Он никогда не говорил об этом. Ни с кем. Он смачивает губы кончиком языка и покачивает коленом: — Я был в Аркхеме. Трэвис на несколько секунд замирает: — В больнице? — Да, — натянуто улыбается ему Артур, — Я не совершал ничего насильственного, — быстро добавляет он, — Просто я был…в очень плохом месте, — Он закуривает сигарету и медленно затягивается. — По крайней мере, мне не нужно было беспокоиться о том, что меня призовут в армию. Я полагаю, что есть некоторые преимущества в том, чтобы быть сумасшедшим. Из меня все равно вышел бы ужасный солдат. — Я был хорошим солдатом. По крайней мере, так мне говорили. Но я не думаю, что это сделало меня хорошим человеком, — он медленно разрывает свою салфетку. — Я сделал много вещей, которыми не горжусь. Я причинял людям боль. Артур гадает, говорит ли Трэвис о людях, с которыми сражался на войне, или о чем-то другом. Он снова облизывает губы: — Иногда я думаю о том, чтобы причинить людям боль… — слова вылетают у Артура изо рта прежде, чем он успевает их остановить, — Я никогда этого не делал. Но я думаю об этом. Я ненавижу эту часть себя, но ничего не могу с собой поделать. Иногда я так злюсь, что едва могу дышать. В этом городе так много ужасных людей. Я знаю, что иногда они жестоки, потому что им больно, или потому что они напуганы, или потому что никогда не видели ничего хорошего, но...многие люди просто злые… — он сглатывает. — Я боюсь, что стану таким же когда-нибудь. Что я заставлю кого-то страдать. — Ты не кажешься мне жестоким человеком. — Ты просто еще не видел, что у меня в дневнике. Трэвис начинает подносить чашку с кофе к губам, но останавливается: — Ты хочешь, чтобы я его прочёл? Тело Артура дергается, как будто через него прошел электрический разряд: — Что?! — Мне бы хотелось взглянуть на него. Если, конечно, ты дашь разрешение. Артур нервно теребит пуговицу на рубашке. — С чего бы мне хотеть, чтобы ты его прочел? — Потому что ты одинок. Потому что ты нуждаешься в ком-то, кто тебя поймёт. Он открывает рот, чтобы ответить. Его губы дрожат, и он прижимает к ним руку. Он не собирается смеяться. Не сейчас. — Если хочешь, я прочту его прямо сейчас, у тебя на глазах. Или ты можешь отдать его мне, и я заберу его домой. Или ты можешь встать и уйти прямо сейчас, и я больше не буду звонить тебе, если ты сам этого не захочешь. Или мы можем просто сидеть здесь и продолжать есть пирог и пить кофе и забыть обо всем этом разговоре. Я закажу еще кусочек, и может быть, суп. Как ты пожелаешь. Артур сидит неподвижно, не дыша. Он чувствует, что его видят насквозь, это возбуждает и пугает одновременно. Потому что Трэвис прав — он хочет, чтобы его поняли. Чтобы его увидели. Его сердце и мысли находятся на этих страницах — всё грязное уродство, тоска, смятение, и ненависть к себе, и все невозможные мечты. Артур провёл большую часть своей жизни задаваясь вопросом, существует ли он вообще. Он уже привык к тому, что его никто не видит, даже мать, от которой он скрывает худшие черты своего характера. Даже прозвище, которое она дала ему, «радость», смахивает на дурную шутку. Для доктора Кейн он просто ещё один пациент, требующий времени и энергии. Но для Трэвиса… Он даже не знает, кто он для Трэвиса. Он совершенно этого не понимает. Но он не хочет, чтобы это прекращалось. — Я бы хотел, чтобы ты его прочитал, — тихо говорит Артур. — Но я… я боюсь. Я боюсь, что ты возненавидишь меня. Трэвис колеблется, а затем достает из кармана своей коричневой куртки простой черный блокнот: — Вот, — он кладёт его на стол. Артур поднимает удивлённый взгляд. — Это мой старый дневник, — говорит Трэвис, — Я тоже вёл его, несколько лет назад, когда работал в Нью-Йорке, — кончики его пальцев покоятся на обложке, — Я никогда никому его не показывал. Думал о том, чтобы выбросить его, и не раз. Здесь есть довольно страшные вещи. Очень много злости. Я хотел бы сказать, что это не настоящий я, но кто, черт возьми, вообще знает, что это значит. В любом случае, я думаю, что если ты собираешься показать мне свой, то так будет честно, — он пододвигает блокнот к Артуру, — Ты должен знать, что я за человек. Артур медленно берёт дневник, и пододвигает через стол свой. Трэвис принимает его, скользя своими пальцами по костяшкам пальцев Артура. Его позвоночник пробивает электрическими разрядами, а внутренности колотит. — Ты хочешь последний кусочек пирога? — спрашивает Трэвис. * * * Вскоре после этого они покидают закусочную и стоят в желтом свете уличного фонаря. Артур держит блокнот Трэвиса под мышкой, еще не заглянув внутрь. Трэвис кладет дневник Артура в один из вместительных карманов своей куртки. Артур чувствует себя так, словно только что отдал Трэвису часть себя, словно дал ключ от своей головы. Он вглядывается в лицо Трэвиса и вдруг понимает, почему оно кажется ему таким знакомым. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты похож на молодого Мюррея Франклина? Трэвис шаркает ногами, засунув руки в карманы: — Да, я часто это слышу. Хотя мы не родственники. Я даже никогда не смотрел его шоу. Тебе он нравится? — Он мой герой. С самого детства я мечтал попасть на его шоу, — Артур делает паузу, колеблясь, — Могу я… — он опускает взгляд на свои ботинки. — Неважно. — Говори же. Артур делает глубокий вдох и поднимает глаза: — Можно я тебя обниму? Выражение лица Трэвиса остается непроницаемым, и Артур жалеет, что не может схватить слова и запихнуть их обратно в рот. Теперь он действительно все испортил. Теперь Трэвис отвернется и… — Я давно этим не занимался, — отвечает Трэвис, — Возможно, я немного заржавел. Но я попробую это сделать, — он раскрывает объятия. Артур делает неуверенный шаг навстречу, потом еще один. Он тонет в объятиях Трэвиса, обхватывая его руками. Он такой тёплый. От него пахнет сигаретами, но под ними скрывается что-то мускусное, приятное, почти сладкое. Артур закрывает глаза. Трэвис крепче обхватывает его руками. Он чувствует щекочущее дыхание на своей шее. Это приятно. Очень приятно. Руки Трэвиса, словно теплый кокон, обхватывают его, оберегая от опасности. Мимо проносится машина, сверкая фарами. Кто-то кричит: «Эй, педики!», и из окна вылетает бутылка, со звоном разбиваясь о стену закусочной. Артур вздрагивает. Громкий смех наполняет воздух, а затем затихает, когда машина пропадает за углом. Артур судорожно сглатывает, отстраняется, прерывисто дышит, обхватывая себя руками. — Артур? Он быстро моргает, его глаза блестят от непролитых слез. Он не хочет переживать из-за таких вещей. Но это не первый раз, когда его называют этим словом. Как будто он похож на того, кто когда-то был с мужчиной. Да он вообще ни с кем никогда не был в этом смысле. Конечно, его привлекают женщины (по большей части), но все же… он другой. Он знает это. Он никогда не мог полностью стереть те почти женские нотки, когда его голос дрожит и становится высоким. И часть его иногда задается вопросом, не потому ли он стал клоуном, что это был единственный социально-приемлемый способ использовать макияж. Он думает о том, могут ли другие мужчины увидеть это в нём. Интересно, почувствовал бы Трэвис отвращение, если бы узнал. Или… — Артур, — Трэвис кладет руку ему на плечо, и он вздрагивает, — Ты в порядке? — Да. — он заставляет себя улыбнуться. — Не важно, что думают эти придурки. Они — никто. — Я знаю, — но внезапно он начинает избегать взгляда Трэвиса. Он смеётся, задыхаясь. Его пульс грохочет в голове, — Я...Мне..мне пора идти, — он переходит через дорогу, сжимая в руке блокнот Трэвиса. Его учащенное дыхание отдается эхом в ушах. Он снова смеётся, еще громче, и кусает себя за запястье, пытаясь заглушить этот звук, оставляя на коже глубокие отпечатки зубов.