People Like Us

Когда Артур возвращается домой, Пенни все еще не спит, ожидая его. Она смотрит на сына, скрестив руки на груди. Её лицо напряжено. — Где ты был? Артур замирает. Она расстроена. Это очевидно. Он ненавидит видеть её такой. — Встречался с другом. Я потерял свой дневник. Он нашёл его и вернул мне. — Почему я никогда раньше не слышала об этом друге? — Я познакомился с ним всего неделю назад, — Артур теребит пуговицу на рубашке. — Ну, для меня это непонятно. Поздно ночью тебе кто-то звонит, и ты пропадаешь на несколько часов. Это на тебя не похоже. — Мама. Я взрослый человек. Я могу уходить ночью, если захочу. Я не могу быть здесь всё время. — Ты ведь не покупаешь наркотики у этого человека, нет? — Конечно, нет. — Если ты покупаешь такие вещи на улицах, то нельзя даже представить, чем это может обернуться. — Я не принимаю наркотики, мама. — Я не хочу, чтобы у тебя был срыв, как раньше. Я не смогу этого вынести, — она шмыгает носом и трёт глаза. — Мама… — он делает неуверенный шаг вперед. — Пожалуйста, не плачь. Ничего плохого не случилось. — Я думала, они никогда не выпустят тебя из того ужасного места. Все эти сумасшедшие люди… — она обхватывает себя руками и качает головой. — Я не собираюсь возвращаться в Аркхем. Тебе не нужно беспокоиться. — Тебе там не место, Артур. Тебе просто было немного грустно, вот и все. А они заперли тебя вместе с убийцами, растлителями малолетних и бог знает с кем ещё. Уголок его глаза непроизвольно дёргается. — Мне было не просто немного грустно, мама, — тихо говорит он. — Разве ты не помнишь, что случилось? — Ничего не случилось, — она опускает голову и закрывает уши руками, как ребенок. — Всё это было просто недоразумение. Часть Артура хочет продолжить давить на неё, заставить признать это, сказать ей: «Мама, я оказался в Аркхеме, потому что пытался покончить с собой». Он сделал это небрежно, как дурак, порезав себе запястья поперёк, а не вдоль — поэтому потерпел неудачу. И всё же, было много крови. Его нашла мать. Она кричала, вызвала скорую. Теперь же, кажется, она твёрдо решила притворяться, что всего этого инцидента никогда не было. Быть может, она действительно забыла, подавила эти воспоминания в своей голове. Артур опускает взгляд. Разговоры о его психических проблемах только расстраивают её. Теперь нет смысла копаться в прошлом. — Сейчас ты счастлив, не так ли? — тихо спрашивает она. — Ну конечно, мама. Честное слово, я в порядке. Он любит её, но иногда это всё так утомительно. Приходится притворяться. Приходится постоянно убеждать её, что он в порядке, хотя это не так. — Ну давай… позволь я принесу тебе стакан воды, а потом ты сможешь лечь спать. Уже поздно. * * * Когда его мама наконец засыпает, Артур садится на диван и пристально смотрит на обложку дневника Трэвиса, дотрагивается до рваных краёв. Он думает о том, чтобы лечь спать и прочитать его завтра. Но он знает, что не сможет заснуть. Его пульс глухо стучит в запястьях. Трэвис сказал ему, что здесь есть плохие вещи. Но это не может быть хуже, чем его собственный дневник, не так ли? Он медленно раскрывает блокнот. 10 мая. Спасибо Богу за дождь, который помог смыть мусор и грязь с тротуаров. По ночам выползает всякая мразь: шлюхи, сутенёры, ворьё, голубые, бродяги, наркоманы — больные и порочные. Придёт день, и ливень смоет с улиц всю эту падаль. Желудок Артура слегка сжимается на слове «голубые», и он мысленно возвращается к смеющимся мужчинам, проезжавшим мимо по улице, к грохоту и звону разбившейся о стену брошенной бутылки. Эй, педики! Он чувствует, как болезненный смех поднимается в груди, царапая изнутри. Затем его взгляд останавливается на полях рядом с этим абзацем, где есть еще пара строк, нацарапанных чернилами другого цвета: Трэвис, ты кусок дерьма. Это ты — самый настоящий мусор. На мгновение Артур теряется. Кажется, будто кто-то другой написал это в ответ. Но нет, почерк прежний. Он продолжает читать. Всю жизнь меня преследовало одиночество. Повсюду: в барах, в машинах, на тротуарах, в магазинах — повсюду. От него не убежать. Я — забытый Богом человек. Рядом на полях написано: Неудивительно, что ты чертовски несчастен. Ты одержим своим собственным страданием. Ты присосался к нему, будто к груди, будто к члену. Ты — страдальческая шлюха, Трэвис. Вот кто ты такой. Ты — чертова сосущая член шлюха. Ты не можешь соскочить с этого хера. Проклятый несчастный одиночка — избавь меня от этого, Трэвис. Таких неудачников, как ты, — пруд пруди. Артур продолжает читать, листая страницы. Впервые я увидел её в предвыборном штабе Палантайна, на углу 63-й и Бродвея. На ней было белое платье. Она была похожа на ангела. Она выбивалась из этого грязного месива. Они не должны прикасаться к ней. На полях ответ: Ты конечно же всё проебал, так ли? Притащить её в гребаный порно-кинотеатр, о чем ты только думал, Трэвис? Ты жалкий урод. Неудивительно, что она не хотела тебя. Еще одна запись: Всё, что мне нужно было в жизни, — это ощущение того, что я к чему-то иду. Я не хочу потратить всю жизнь на самокопание. Надо стать таким, как другие люди. Нацарапанный на всю страницу ответ, перечеркнувший изначальную запись: С КЕМ ТЫ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, РАЗГОВАРИВАЕШЬ? Запись: Теперь я вижу это ясно. Вся моя жизнь устремлена в одном направлении. У меня никогда не было выбора. Ты ноешь как девка, — отвечают поля. — Винишь судьбу за то дерьмо, что ты натворил. Каждый раз, когда Артур видел Трэвиса, тот всегда казался ему таким спокойным и уверенным, таким сдержанным, излучающим легкое очарование. Трэвис, как он думал, — это полная противоположность ему самому: человек, который чувствует себя комфортно в собственной шкуре, человек, который не боится этого мира. Но теперь Артур видит, что это — маска, ничем не отличающаяся от алой улыбки, которую он рисует на своих губах, когда становится Карнавалом. Трэвис — сломленный человек. Есть что-то в этом диалоге с самим собой, в безумном стремлении понять себя и своё значение, в порочном самоотречении и отвращении к себе, что кажется таким ужасно знакомым. Артур слышал тот же диалог у себя в голове. Он узнает всё это. Гнев, одиночество, жажда, неуверенность. Всё это так болезненно знакомо. Как будто они с Трэвисом делили одну душу на двоих, но никогда не догадывались об этом. Он продолжает листать страницы, во рту пересохло. Он читает дневник до конца. В конце есть еще одна, последняя запись, сделанная теми же синими чернилами с полей: Я хотел бы сжечь это, потому что ненавижу человека, которого вижу на страницах. И все же, я знаю, что уничтожение этого дневника было бы актом трусости. Потому что это правда. Я и есть этот человек. Я не знаю, как быть хорошим человеком. Я не знаю, существует ли вообще такая вещь, как хорошие или плохие люди, может, есть просто хорошие или плохие решения. Если это так, то я думаю, что единственный правильный выбор, который я когда-либо сделал — принял решение спасти Айрис. Но путь к этому решению был покрыт кровью и ошибками. Может быть, я спас её по своим собственным эгоистичным мотивам, но если она в безопасности, то моя жизнь не была совсем уж пустой тратой времени. Осознание этого даёт мне силы продолжать жить. Но я решил больше не вступать с ней в контакт, поскольку так лишь напомню о плохих временах. Люди называют меня героем после убийства тех сутенёров. Можно подумать, что так они сделают меня счастливым. Но меня просто тошнит от этого, потому что я знаю правду о себе. Пока я лежу здесь в больнице, мне не остаётся ничего кроме как оглядываться на собственную жизнь; и я знаю, что если бы они увидели меня настоящего, то сами бы сошли с ума. Я убил их не для того, чтобы спасти её. Я убил их потому, что всё, что я умею — это убивать. Больше от меня никакого толку. Ненависть преследует меня повсюду, ненависть к самому себе — больше всего. Я недостаточно силён, чтобы противостоять уродству этого мира. Оно просочилось в меня и заразило меня. Я — зеркало, отражающее только уродство. Я буду продолжать вести своё такси. Но я больше не могу оставаться в Нью-Йорке. Я поеду в другой город, где меня никто не знает, где я буду не фальшивым героем, а лишь ещё одним безликим мужчиной. Я спокойно проживу остаток жизни, стараясь быть человеком, который вовремя платит за квартиру, который добр к животным и детям, который останавливается, чтобы поднять пустую пивную банку с тротуара, и который никогда не говорит неправду. У меня не будет целей, кроме этой. Трэвис Бикл В правом нижнем углу последней страницы есть номер телефона. Он написан там для него? Дрожащей рукой Артур набирает номер. Слышен один гудок и кто-то берет трубку. — Трэвис Бикл. — Я прочитал твой дневник, — говорит Артур. — Ох… — Трэвис делает небольшую паузу. — Дерьмо. Я имею в виду… я просто… — Эти штуки на полях. Когда ты это написал? — Позже. После… после того, как всё случилось. Я думаю, близость смерти может менять точку зрения человека на многие вещи, — ещё одна пауза. — Я тоже дочитал твой. Я сел за него как только вернулся домой. — Ты думаешь, я ужасен? — спрашивает Артур. — Нет. Нет, я не думаю, что ты ужасен. Ни капельки. — Я тоже не считаю тебя ужасным. Трэвис издает хриплый, напряженный смешок: — Ты в этом уверен? — Я знаю, что ты — добрый человек. Слышится тихое неровное дыхание. — Я не… — его голос прерывается, — Я — убийца, Артур. — Знаю. Я читал в твоём дневнике. Ты… ты убил сутенёров… — Я убивал и других людей тоже. На войне. И потом. Я застрелил человека, который пытался ограбить магазин. И я планировал… я планировал совершить что-то очень плохое. Я не сделал этого, но то была чистая случайность. — Но ты же спас кого-то. Кого-то по имени Айрис. — Да. Ребенка. Двенадцать лет. Сутенёры сдавали её в аренду. — Господи, — шепчет Артур. — Это ужасно. — Я собирался умереть в ту ночь, когда шёл к тем людям. Это должна была быть моя великая самоубийственная миссия. Я думаю… как ты говорил тогда… Я хотел, чтобы моя смерть имела больше смысла, чем моя жизнь. Я выжил случайно. Теперь всё в моей жизни кажется просто случайностью. — Но ты же спас её. Не так ли? — Насколько я слышал, у неё всё в порядке. Вернулась к родителям, пошла в школу. Наверное, сейчас она уже учится в средней школе. — Я очень рад. Наступает тишина. Артуру так много хочется сказать, но он не знает, как это сделать.  — Я тоже однажды пытался покончить с собой, — наконец говорит он. Трэвис слушает. — Поэтому я и оказался в Аркхеме. Я хотел, чтобы они меня заперли. Я боялся самого себя. В смирительной рубашке я чувствовал себя безопаснее. Это было почти так, будто кто-то тебя обнимает. Даже когда они проводили шоковую терапию, даже когда я забывал некоторые моменты своей жизни — я не возражал. Это было лучше, чем пытаться притворяться нормальным. Всё это время я не мог перестать смеяться. Забавно, не правда ли? Видимо, я хорошо проводил время. — Иногда, когда ты смеёшься, кажется, что ты плачешь, — говорит Трэвис. — Я думаю, что именно так ты и плачешь. Артур крепко зажмуривается. В голове у него мелькают строки стихотворения: я закрываю глаза, и мир падает замертво. Я думаю, что создал тебя в своей голове. Прямо как у Сильвии Плат, думает он.* — Это ведь правда, не так ли? — он говорит вполголоса. — Я не воображаю тебя. — Я настоящий. Я сижу здесь, в своей гостиной, и разговариваю с тобой. Артур чувствует, как в горле у него зудит и клокочет смех. Он икает и проглатывает его. Меньше всего ему хочется разбудить маму. Трэвис тихо дышит ему в ухо. Артур вспоминает тепло объятий Трэвиса, мягкость его куртки на своей щеке, его запах. Внезапно он чувствует себя… странно. — Я, эм…уже поздно, я не хочу тебя задерживать. — Ну, ты можешь повесить трубку в любое время, если понадобится. Но я думаю, что ещё немного побуду на линии. Иногда у меня бывают проблемы со сном, и я думаю, что сегодня одна из таких ночей. — Я тоже плохо сплю. — Ты упоминал об этом, в своем дневнике. Ты говорил о кошмарах. Они у меня тоже есть. В основном, о войне. Но иногда мне снятся сны, в которых я просыпаюсь, а на свете больше никого нет. Все здания пусты. Ничего не разрушено, город всё ещё цел, но все ушли. Один лишь я остался. — «Забытый Богом человек». — Бредовая ошибка Бога, вот кто я такой. Кульминация в Божьей шутке. Что вы получите, если столкнёте капризного ребенка из Нью-Йорка с бессмысленной войной в вонючих джунглях, покажете ему человеческие тела, как игрушки разорванные на части, а затем вернёте его в гражданский мир и посадите в такси? Этого болвана! — Трэвис… — Этот дневник… Я не хочу его обратно. Ты можешь оставить его себе. Или выброси в мусорное ведро, если хочешь. — Я бы этого не сделал. Я думаю, что некоторые его части прекрасны. — Твой лучше. В нём есть шутки. И сиськи. Хотя, должен сказать, я предпочитаю женщин с головами. — О неет. Я забыл… — Артур закрывает лицо руками, и в его голове проносятся воспоминания об обезглавленных и расчленённых журнальных моделях. — Клянусь, я не серийный убийца или кто-то подобный. Мягкий, низкий смех вибрирует из телефона. Этот смех щекочет спину Артура, будто тёплый мех: — Всё в порядке. Я просто хотел пошутить. Хотя у меня это не очень хорошо получается. Он чувствует дыхание Трэвиса у своего уха. Это странное ощущение — стеснение в животе и паху — становится ещё сильнее. Он больше не может его игнорировать. Артур опускает взгляд на свой полностью эрегированный член, натягивающий тонкий хлопок свободных пижамных брюк. Понимание происходящего не шокирует его так сильно, как должно было бы. Он чувствует себя странно отстранённым, как будто парит где-то над собой. Однажды в Аркхэме доктор загипнотизировал его и стал задавать вопросы. Артур не помнил ни вопросов, ни того, что говорил в ответ, но он помнил это чувство — будто сон наяву. Ничего не показалось бы ему странным или удивительным в таком состоянии. Доктор мог бы отрастить пару радужных стрекозиных крыльев, и он принял бы это за чистую монету. — Артур? От того, как Трэвис произносит его имя, по животу разливается жар. — Я здесь, — его рука ползет вниз, чтобы коснуться выпуклости в штанах, у Артура перехватывает дыхание. Его член нереально, почти болезненно чувствителен. Он отдёргивает руку, будто дотронулся до огня, а затем медленно обхватывает член пальцами, чувствуя тепло сквозь хлопок, ощущая, как плоть пульсирует в руке. «Я под гипнозом, — думает он. — Я себя не контролирую. Так что, то, что я делаю, разве это так страшно?» — Это может показаться странным, — говорит Артур. — Но не мог бы ты…не мог бы ты просто произнести моё имя ещё раз? — Артур. Его член пульсирует в руке. Будто он держит живое существо, которое пытается вырваться из хватки. Он прикусывает губу, чтобы сдержать стон. Это неправильно. Трогать себя во время разговора с кем-то по телефону, без его ведома. Вещи, достойные психа или извращенца. Артур изо всех сил пытается контролировать своё дыхание, держа трубку подальше ото рта, чтобы Трэвис не услышал, как тяжело он дышит. — Продолжай говорить, — шепчет Артур. — О чём ты хочешь, чтобы я говорил? — О чём угодно. — Окей. Что ж. Мне очень понравилось есть пирог с тобой сегодня вечером. Мне нравятся наши встречи. С тобой приятно поговорить. Голос Трэвиса гудит где-то в центре его головы, в самом мозге его костей. Пальцы Артура медленно двигаются вверх и вниз по всей длине его члена. Он видит маленькое мокрое пятно — предэякулят просачивается через ткань брюк. Он не должен был так возбуждаться сейчас — он это знает. Они обсуждали депрессию, попытки суицида, убийства и секс-торговлю. Нельзя сказать, что большинство людей сочли бы это сексуальным разговором. Но мелодия голоса Трэвиса, ощущение того, что они связаны проводами телефона… Несмотря на расстояние, Трэвис будто сидит рядом. Стоит только закрыть глаза, и Артур почти осязает дыхание другого мужчины на своей шее. Его тело так чувствительно: давление дивана на спину, биение крови во впадинах запястий. — Ты знаешь, — говорит Артур. — Я понимаю, что ты имел в виду, когда говорил, что одиночество преследует тебя повсюду. Ты чувствуешь себя одиноким, даже когда находишься рядом с другими людьми. Как будто ты — призрак, который просто странствует по миру, и никто тебя не видит. — Да. Как будто ты действительно не можешь…дотронься до кого-нибудь. Рука Артура скользит в штаны, под эластичный пояс белья. Он потирает большим пальцем тугую, набухшую головку своего члена, пытаясь представить, что это — рука Трэвиса. — Да… — шепчет он. — Я думаю, может быть, я избегал людских прикосновений. Потому что…не знаю, потому что я думал, что им не понравлюсь настоящий я. Как-то так. — Люди надевают маски, — отвечает Артур шёпотом. — Безопаснее скрываться за маской. За краской. Иногда это кажется более реальным, чем моё «настоящее» я. Это так тяжело — быть самим собой. — Неправда. Ты можешь видеть человека и сквозь маску, если посмотришь ему в глаза, — говорит Трэвис. — Во всяком случае, я в это верю. В глазах есть сила. В тот момент, когда ты смотришь в чьи-то глаза, а он смотрит в твои — вы будто обнажены. — Ты…ты так думаешь? — его голос звучит неровно и прерывисто. Его рука скользит вверх и вниз. — Когда я впервые увидел тебя, ты был одет во все эти клоунские штуки. Но я видел твои глаза, то, как ты смотришь на меня. Я мог видеть настоящего тебя. Мог видеть то, что в твоей голове. Твою душу, если можно так сказать. — М…мою душу? — Да. — его голос низкий и хриплый. Голова Артура откидывается на спинку дивана. Его грудь тяжело вздымается. Он яростно дрочит. Судорожно глотая воздух, он пытается подавить стоны. Должно быть, Трэвис всё слышит, и ему кажется, что Артур скрывает смех или слёзы. — Весь тот оставшийся день, и всю ночь, я не переставал думать о твоих глазах. Они меняются в зависимости от освещения, знаешь ли. Иногда они выглядят синими или серыми. В солнечном свете они почти зеленые, с такими… маленькими медными крапинками… — Трэвис, я… — Когда я с тобой, я не могу перестать смотреть на тебя. Я наблюдаю, как ты двигаешься. Ты сжимаешь плечи, будто стараешься занимать меньше места, но в тебе есть энергия, которую ты постоянно пытаешься сдержать. Как огонь. Иногда он вырывается наружу, и ты двигаешься так, словно танцуешь под музыку, играющую в твоей голове. Слабый звук — не то стон, не то скулёж — вырывается из горла Артура. — Я слышу дрожь в твоём голосе, когда ты пытаешься не плакать или не смеяться. Я тебя вижу. Артур. Я вижу тебя. Вижу. Он роняет телефон, хватает подушку, прижимая её к лицу, чтобы заглушить крик, и кончает в штаны. Подушка падает на пол. Обмякнув, он тяжело дышит, его худое разгорячённое тело свисает с дивана. Через несколько секунд он берет телефон влажными пальцами и прикладывает его к уху: — Прости, — шепчет он, задыхаясь. — Я уронил трубку. — Ничего страшного, — дыхание Трэвиса немного сбивчиво. Лицо Артура пылает. Трэвис наверняка знает, что он только что сделал. Он наверняка слышал, как вздохи Артура становились всё быстрее. Он знает, что Артур только что кончил от его голоса. Боже. — Трэвис? — Я здесь. Артур закрывает глаза. Он теряется. У него сдавливает горло. Он не понимает, что происходит, что это такое между ними. У него так давно не было друга. Он не знает, как всё устроено. Но он совершенно уверен: то, что они сейчас сделали по телефону, не делают платонические друзья. Трудно даже сказать, что они сделали. Считается ли это сексом по телефону, если Трэвис на самом деле не сказал ничего сексуального? Был ли он вообще… — Артур. Ты в порядке? — в его голосе слышен намёк на неуверенность, обеспокоенность. — Я не должен был всего этого говорить? — Нет. То есть да. Я имею в виду… — он смеется, пряча смех в сгибе руки. Он чувствует себя потрясённым, шокированным и возбуждённым. Безумным. — Я не знаю. — Я не хочу всё нахрен испортить, — говорит Трэвис. — Когда мне кто-то нравится, у меня есть привычка всё разрушать. Я слишком увлекаюсь и делаю сумасшедшие вещи. Когда мне кто-то нравится. Артур смеётся. Он говорит тонким и неуверенным голосом: — Я тоже могу быть немного сумасшедшим. Ты заметил? Из другой комнаты доносится сонный голос его матери: «Радость? Ты опять разговариваешь по телефону?» Грудь Артура колотится от паники, он понижает голос: — Моя мать проснулась. Мне нужно идти. Могу я позвонить тебе завтра вечером? — Конечно. Я буду здесь. — Спокойной ночи, Трэвис. Спасибо тебе. За то, что увиделся со мной. — Увидимся в любое время. — Хороших снов. — И тебе. Артур вешает трубку. Он растягивается на диване, уставившись в потолок широко раскрытыми ошеломлёнными глазами. Горячий дурман оргазма всё ещё растекается по его венам. Он понимает, что должен сменить брюки, но не хочет двигаться. Тёплая липкая влага на его бедре — доказательство реальности произошедшего. — Радость?! — Я просто смотрел телевизор, мама! — он спешит в другую комнату, чтобы взять свежее бельё. ______________________ * Сильвия Плат (Sylvia Plath; 27 октября 1932 — 11 февраля 1963, американская поэтесса и писательница). «Любовная песня безумной девочки»