People Like Us

Когда на следующий день Артур приходит в «Ха-Ха», на его столе лежит букет ярко-жёлтых нарциссов. На мгновение он замирает, глядя на цветы изумлёнными глазами. Затем медленно берёт их в руки. Небольшая карточка прикреплена к верёвке, которой перевязаны стебли. На ней лишь два слова — «Для Артура». Рэндалл ухмыляется ему: — Эй, а это что такое? — Я… я не знаю, от кого это, — хотя, конечно, у Артура есть идея. — Давно они тут лежат? — Их привезла служба доставки около часа назад, — говорит Гэри, стирая белую краску с лица. — Просили передать тебе, что это «от друга». — Друг, ну да, конечно, — Рэндалл дружелюбно, но чересчур агрессивно хлопает Артура по спине рукой, заставляя вздрогнуть. — Ну же, Арти. Не надо от нас ничего скрывать. Что всё это значит? У тебя появилась девушка? — Честно говоря, Рэндалл, я не знаю, от кого они. — его лицо пылает. Он ужасный лжец. Он не может решиться поднять глаза. — Что? Ты смущён? — замечает Рэндалл. Он наклоняется и хохочет. — Чёрт побери, ты покраснел. — Оставь его в покое, — встревает Гэри. — Это не наше дело. — Что? Это ты там пискнул, коротышка? Вы что, девчонки, скрываете что-то? Любите улизнуть вдвоём после концерта и подуть друг другу в рожок?  — Завали, Рэндалл. — Я люблю, когда ты ругаешься, Гэри. Это очень мило. Как будто тебя обматерил плюшевый мишка. Гэри закатывает глаза: — Отсоси, жирный мудак. Рэндал снова смеётся: — Как мило. Артур сжимает свои цветы в руках. Его губы несколько раз дёргаются, а затем пронзительный смех вырывается из его груди, эхом раскатываясь по гримёрке. К счастью, это длится недолго. Он кладёт букет обратно на стол. У него сегодня очередное выступление. Нужно сосредоточиться. Он садится и накладывает макияж, покрывая красной краской губы и рисуя улыбку. Но букет постоянно приковывает взгляд. Никто никогда прежде не посылал ему цветы. Он всё ещё пытается осмыслить произошедшее прошлой ночью. Теперь ещё и вот это. Голова идёт кругом. Конечно, нельзя быть точно уверенным, что цветы от Трэвиса. Но он не может думать ни о ком другом. Артур напрягается, чувствуя, как кто-то склонился над ним. — Эй, — шепчет Рэндалл, — Ты больше не думал о том, что я говорил на днях? Артур нервозно облизывает нижнюю губу, чувствуя вкус грима: — Я же говорил тебе, Рэндалл, я не могу носить оружие на работе. — Говори потише. Это не так уж серьёзно, знаешь. Это же Готэм. У каждого есть что-то для обороны. Даже маленькие старушки носят это с собой. — Не все так делают. — Я просто пытаюсь присмотреть за тобой, Арти, мальчик мой. Вспомни, что случилось на днях, когда те животные избили тебя. Это не город, а чёртовы джунгли. Каждый сам за себя, понимаете, что я имею в виду? Артур говорит себе, что Рэндалл просто пытается помочь, но сам не до конца в это верит. Несмотря на внешнее дружелюбие Рэндалла, Артур всегда чувствовал, что этот человек его недолюбливает. Что-то неискреннее и снисходительное есть в его улыбке, что-то не до конца скрывающее акулий блеск в его глазах. Покупать что-либо у Рэндалла кажется плохой идеей. Он рисует голубой ромбик вокруг левого глаза, пристально глядя в зеркало: — Я уже сказал тебе нет. Пожалуйста, перестань спрашивать меня об этом. Выждав паузу, Рэндалл повышает голос: — Знаешь, вот почему ты не нравишься другим парням. Кто-то пытается сделать тебе одолжение, а ты ведёшь себя надменно и высокомерно, — он уходит прочь. Артур пристально смотрит в зеркало. Он обводит кистью ромбик вокруг левого глаза, смаргивая слёзы, не позволяя им скатиться по щеке и размазать грим. Вот почему ты не нравишься другим парням. Ему должно быть всё равно. Ему должно быть всё равно. — Рэндалл опять доставляет тебе неприятности? — спрашивает Гэри, вырывая его из своих мыслей.  — О…нет, — Артур дарит ему неловкую улыбку. — Вообще да. Вроде того. Но жаловаться, кажется, глупо. Это Рэндалл. Он относится к тебе ещё грубее.  — Я могу с ним справиться, — говорит Гэри, пожимая плечами. — Сталкиваюсь с такими парнями всю жизнь. Подколы насчёт моего роста, и всё такое, — я к этому привык. — Я знаю, что не должен смеяться над его шутками, — отвечает Артур. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя плохо. Это просто… — Я знаю. Это другое. Ты ничего не можешь с этим поделать, — он смотрит на цветы, — Без шуток, — говорит Гэри, — От кого бы они ни были…поздравляю. Артур чувствует, как к его лицу снова приливает тепло. Но сейчас он улыбается: — Спасибо тебе. *** Готэм очень похож на Нью-Йорк, только хуже. Крысы крупнее и агрессивнее. Мусор воняет ещё сильнее. В переулках, на лестницах и скамейках ещё больше бездомных людей. Мужчин, женщин… даже детей. Небо здесь кажется другим — более тяжёлым, грязным от смога. Серым мраком, похожим на бесконечные сумерки, оно окутывает всё вокруг. Готэм — унылый младший брат Нью-Йорка. Готэм — это Нью-Йорк, с которого сняли всю фальшь. В Нью-Йорке есть статуя Свободы, остров Эллис — все эти дерьмовые символы надежды. В Готэме таких символов нет. Здесь безысходность ничем не прикрыта. Даже название города звучит как чёртова похоронная контора. Но Трэвис ценит что-то в этой честности. Он сидит в такси, пьёт кофе, пристально глядя в окно. Мимо снуют люди, не глядя друг на друга, завернувшись в свои коконы тревоги и безразличия. Городская жизнь — это одиночество. Окружённый со всех сторон людьми, ты не можешь игнорировать, насколько же каждый из них погружён в себя. Он приехал в Готэм, чтобы начать всё сначала, стать другим человеком. Но сейчас чувствует, что начинает лишь скатываться к своим дурным привычкам. Поиску телефона Артура ещё можно было найти адекватное объяснение, учитывая потерянный дневник. Посылать цветы ему на работу — этот внезапный импульс был рискованным; не настолько, конечно, как если бы он подписал открытку. Но сидеть в такси возле «Ха-Ха», наблюдая за Артуром через окно — тут он определённо переступает черту. Он не должен быть здесь. И он это знает. Но непреодолимое желание снова увидеть Артура, даже на расстоянии, всего на несколько минут, было настолько сильным, что Трэвис наконец сдался. Артур сидит перед зеркалом, аккуратно накладывая свой клоунский грим. Если бы он посмотрел в окно, то увидел бы жёлтое такси, припаркованное у обочины, неотличимое от всех других жёлтых такси в Готэме. Но он не смог бы увидеть лицо Трэвиса через тонированные стекла. К тому же, Трэвис надел солнечные очки. Скрылся за двумя слоями тёмного стекла. Трэвис всегда наслаждался, смотря на того, кто не знает, что находится под наблюдением. Люди выглядят иначе, когда думают, что они одни, и никто их не видит. Они снимают свои маски. Он бы хотел наблюдать за лицом Артура, когда тот впервые увидел цветы, но угол обзора не позволяет. Он не может разглядеть выражение лица Артура на таком расстоянии. Но он видит, как тот делает странную вещь — кладёт пальцы в уголки своего накрашенного рта и растягивает его в улыбке. Трэвис отворачивается. «Ты — чёртов псих, Трэвис» — бормочет он. Он парит вокруг, притаившись, как коршун. Именно эту херню он обещал себе прекратить, как только уедет из Нью-Йорка. Трэвис отъезжает от тротуара и паркуется чуть дальше по улице, где уже не может видеть Артура в окне. Но продолжает смотреть на здание через плечо. Всё время он вспоминает дыхание Артура в телефонной трубке. Дрожащее и прерывистое, становившееся всё быстрее и быстрее. Он делает большой глоток кофе, который уже давно остыл. Горький осадок кружится на дне чашки. *** Несколько лет назад, после того случая с сутенёрами, Трэвис вышел из больницы местной знаменитостью. Некоторое время он наслаждался этим опытом, вырезая газетные статьи и клея их на стену. ТАКСИСТ — ГЕРОЙ. Он не мог отрицать, что испытывает некоторое возбуждение, глядя на эти слова, пусть даже и понимая, что они являются враньём. Но как стремительно выветривается наркотический кайф, так быстро угасало и сияние его героизма. Он начал ненавидеть, когда пассажиры узнают его. Эй. Ты тот самый парень! Парень из газет! — Нет, — отвечал он. — Вы говорите о ком-то другом. — Нет, я уверен, это ты. Ты спас того ребенка. И все они всегда хотели поговорить об этом. Как будто он снова желал пережить ту ночь. Старая злоба начинала возвращаться к нему, зрея в животе, как раковая опухоль. Трэвис привык быть один, но одиночество — не самое полезное для него состояние. Предоставленный самому себе, он разрушает себя, теряясь в тёмных коридорах внутри собственной головы. Эти коридоры ведут в никуда. Внутри него лишь пустота, только чёрная дыра, высасывающая жизнь. Возможно, он появился на свет без какой-то важной части своей души, а может просто война погубила это. Он не знает. В любом случае, ему нужен смысл. Цель. С самого детства у него было чувство (почти сверхъестественное чувство), как компас в центре груди, указывающий направление, — он послан на Землю, чтобы играть определённую роль. Может быть, чтобы защитить кого-то. Спасти кого-то. Какое-то время он думал, что этим человеком была Айрис. Он надеялся, что как только спасёт её, дыра внутри него исчезнет — либо через смерть, либо через успокоение души. Но теперь Айрис ушла, живёт собственной жизнью, а Трэвис всё ещё здесь, всё ещё пустой внутри, жаждущий чего-то, потерянный, и до сих пор что-то ищущий. Он обещал себе переехать в Готэм, чтобы жить спокойной жизнью, избегая неприятностей, но в глубине души всегда искал их. А затем… Эти глаза. Как вспышка молнии. Эти большие, зеленовато-медно-сине-серые глаза, что глядели на него с лица, покрытого размазанным клоунским гримом. Нужда, отражавшаяся в этих глазах, впилась в его душу и притягивала к себе. Вскоре в глубине его черепа зазвучал барабанный бой одержимости: Артур, Артур, Артур, Артур, Артур. Это так странно — испытывать подобные чувства к другому мужчине. Но это не полная неожиданность. Живя в Нью-Йорке, в промежуток между инцидентом и отъездом он много думал о собственных мыслях. О монологе, крутящемся в голове каждый час и каждый день, что повествует о его недовольстве миром. Отвращение Тревиса к человечеству было всеобъемлющим, не знающим рамок. Мужчины и женщины, политики и наркоманы, все расы и национальности — все они оказывались под прицелом его осуждения. Но определённые моменты всё-таки бросались ему в глаза… например, как много он думал о ненависти, что питал к пидорам и извращенцам, бродящим по ночным улицам, к парням по вызову, к их узким маленьким штанишкам, обтягивающим худые задницы, к их распухшим от отсоса губам. Выродки, думал он. Временами ему казалось, что он чувствует запах их феромонов, просачивающийся сквозь окна машины и покрывающий сидения, да так, что салон потом приходилось опрыскивать дешёвым освежителем с ароматом хвои. Теперь, вспоминая вкус собственного презрения, оседающий на языке горечью вина, он улавливает нотки сдерживаемой похоти, ненависти к себе и… какой-то зависти. Каково это — жить, не боясь осуждения общества? А ведь был один мальчик, не так ли? Дэнни. Тот, что во Вьетнаме. Совсем ребенок, на год младше Трэвиса, которому тогда было всего девятнадцать. Не то чтобы между ними что-то было. Рука на плече, улыбка — вот и всё. Но чувства, сны, которые приходили к нему по ночам… А потом случайная пуля попала Дэнни в шею. Вот и всё. Жизнь там не стоила ни цента. Как и везде. Зачем копаться в чём-то, когда весь мир может рухнуть в одночасье. А теперь происходит всё это. Так что я странный, наверное. Может, наполовину педик. Да кто угодно. Всё действительно было так, как он сказал Артуру по телефону, — близость смерти меняет твою точку зрения на определённые вещи. Кто-то стучит в окно такси. Женщина в шарфе, обёрнутом вокруг лица, закрывающем рот, кричит: — Эй! Вы работаете? Трэвис отрицательно качает головой: — Извините. Я кое-кого жду. Она уходит. Трэвис вспоминает, как преследовал Бэтси, сидя в такси у предвыборного штаба Палантайна, надеясь хоть мельком увидеть своего ангела-спасителя. Она казалась такой чистой и нетронутой, такой недосягаемой. Неземной. В Артуре, напротив, слишком много человеческого. Он потеет, смеётся, курит и дрожит. Каждый его вздох искренен. Настолько, что это причиняет боль. И вот Трэвис снова, одержимый, следует за стрелкой компаса в своей груди. Дурные привычки, думает он. Дурные привычки. Дверь в «Ха-Ха» распахивается, и появляется Артур, теперь уже полностью загримированный, с зелёным париком на голове. Трэвис наблюдает в зеркало заднего вида, как Артур направляется вниз по улице. Он разворачивает машину и медленно следует за ним, держась на безопасном расстоянии, но не выпуская из виду. Он должен был работать. Ему нужно платить за квартиру. Вместо этого он преследует клоуна. Но он продолжает думать о том, как впервые увидел Артура, сидящего в переулке, избитого и окровавленного, с разбросанными вокруг обломками вывески. Глядя на него, Трэвис понимал, что это был не первый подобный случай. Этот парень привык, что всю жизнь его пинают. Артур — это тот, кто нуждается в защите. Тот, за кем нужно присматривать. Трэвис знает, что пытается оправдать собственную одержимость. Но понимает, что всё же прав.