People Like Us

Артур стоит перед кинотеатром, глядя на афишу. — «Лис и охотничий пёс»? — Ага, — Трэвис стоит рядом, засунув руки в карманы, неловко покачиваясь на каблуках, — Это новый фильм Диснея, — он прочищает горло. — Как я говорил, если тебе такое не по вкусу, тут крутят и другие фильмы. Или мы могли бы просто пойти поесть. — Ты не боишься, что люди посчитают это странным? Двое взрослых мужчин смотрят детский фильм?  — Какая разница, что они думают? Это свободная страна. Мы, чёрт возьми, имеем право посмотреть фильм про говорящих животных, если захотим. Трэвис не перестаёт находить новые способы удивить его. Резкий смешок вырывается из горла Артура: — Знаешь, на мгновение мне показалось, что ты собираешься отвести меня на… эм…  — Что-то с большим количеством обнажёнки? Дальше по улице есть кинотеатр для взрослых, если хочешь. — О нет, н-нет, — конечно, он смотрит такие вещи, уединившись, но мысль о том, чтобы сидеть в театре с другими людьми, с Трэвисом, и смотреть, как на экране люди занимаются сексом… одна только мысль заставляет его захотеть спрятать лицо. — Я не хочу.  — Я так и думал, — он улыбается. Но теперь любопытство Артура взбудоражено. Он смотрит вокруг, чтобы убедиться в отсутствии людей поблизости. Опускает голос до шёпота: — А ты ходишь смотреть такие фильмы? — Конечно хожу. — А какие там люди? Зрители, я имею в виду. — Просто обычные люди. Парни, вроде меня. Иногда пары. — Женщины тоже ходят на грязные фильмы? — он чувствует себя слишком наивным, задавая такие вопросы, спрашивая про вещи, которые, наверное, всем известны. Но он знает, что Трэвис не будет смеяться. — Естественно. Обычно со своими парнями, конечно. Не одни. Они, похоже, боятся, что если придут одни, то к ним будут приставать такие отморозки, как я. — Ты вовсе не отморозок.  — Нет, поверь мне, я самый большой отморозок, которого ты когда-либо встречал. Я и правда так сделал однажды, когда был моложе. Пристал к девушке в грязном кино. «О, ты любишь порно? Я тоже люблю порно. Мы, похоже, родственные души, давай как-нибудь выпьем кофе. Не волнуйся, я настоящий джентльмен». Это я не дословно, но всё было действительно настолько плохо. А она такая: «Подожди, я схожу за попкорном». И больше не возвращалась. А я сижу и удивляюсь, почему же она меня бросила. — Боже, — Артур громко смеётся, прикрывая рот рукой. — Я бы никогда не смог так сделать. — Это хорошо. Значит, у тебя здравый рассудок. Артур хихикает в последний раз. Его лицо раскраснелось, губы всё ещё растянуты в улыбке, но сейчас это — настоящая улыбка, а не страдальческая гримаса, сопровождающая его навязчивый смех. — Нет… У меня совершенно не здравый рассудок. Просто я не настолько храбр. Вот и всё, — его улыбка немного увядает. Не похоже, что он умеет разговаривать с женщинами лучше. Он смутно помнит те месяцы, что предшествовали попытке самоубийства и пребыванию в Аркхеме… он вспоминает симпатичную девушку, работавшую в соседней закусочной. Она была очень мила с ним. Однажды у него случился припадок, и он показал ей свою карточку, а она ответила: «О, простите», положив руку ему на плечо. Он начал фантазировать о ней, приходить в закусочную, лишь бы увидеть её. Он даже следовал за ней после работы, объясняя это желанием убедиться, что она благополучно добралась до метро. Всё-таки, Готэм — опасное место. Неудивительно, что она не чувствовала себя безопаснее, когда таинственная фигура в капюшоне следовала за ней по тёмным улицам. Однажды ночью она позвонила в полицию из таксофона, который оказался недалеко от участка. Полиция быстро приехала и арестовала Артура; его доставили в участок и на несколько часов заперли в крошечной камере, похожей на клетку, с таким ярким светом, что болели глаза; допрашивали, зачем он следил за этой женщиной. Он всё смеялся и смеялся сквозь слезы. «Что смешного, придурок?» Дрожащей рукой он протянул им свою карточку и начал умолять, говорить, что не собирался причинять девушке вред, просто она ему нравится, вот и всё, он не хотел пугать её, он никогда больше не сделает этого, он сожалеет, он очень сожалеет. Они смотрели на него с жалостью и отвращением, будто он был больной крысой, умирающей в мышеловке. «Гребаный псих». Девушка не выдвинула никаких обвинений. На утро они отпустили его. Но он не мог забыть эту позорную ситуацию, жгучее лезвие стыда терзало его; он понимал, что сам во всём виноват; его мама плакала, когда узнала… — Артур. Дыхание перехватывает. Трэвис кладет руку ему на плечо. — Ч-что? — У тебя опять такие глаза, — говорит Трэвис. — Словно ты находишься в другом месте. — Я-я в порядке, — он утыкается взглядом себе под ноги, пытаясь контролировать дыхание. — Я просто вспомнил кое-что… кое-что плохое, что я сделал. Это не было… я никому не причинил вреда, я просто… напугал её. Я не хотел этого делать. Я просто был одинок, и… — Всё в порядке. Тебе не обязательно об этом говорить. Только если, конечно, сам не захочешь. Артур трясёт головой. Рука Трэвиса всё ещё лежит на плече Артура: — Что бы это ни было — оно в прошлом, — Трэвис несильно сжимает свою кисть. Артур переводит дыхание. Воспоминания частенько устраивают ему западню. Его мозг — ужасно непредсказуемое, неспокойное место: то он улыбается и веселится, то не может перестать трястись. — Так, что ж… мы смотрим фильм про Лисёнка и Пса? — Если ты не против. Я не видел диснеевских фильмов с тех пор, как был маленьким ребенком. Я просто думал, знаешь. О чём-то чистом. — Мне бы хотелось это увидеть. Они покупают себе еды: два хот-дога, большой попкорн с маслом, пачку «Губерсов», а затем находят пару мест на дальних рядах зрительского зала. Трэвис протягивает Артуру завернутый в фольгу хот-дог. Тот разворачивает его и откусывает кусочек. Желудок немного урчит, затем успокаивается, согласившись принять пищу. На экране разворачивается сцена в лесу — тёплые, приглушённые цвета и пение птиц. Лиса бежит по лесу, неся в зубах своего детёныша. Лай охотничьих собак отдаётся эхом на заднем плане. Мама лисёнка прячет своего малыша у забора на краю фермы, а затем убегает в лес, уводя от него собак. Раздаётся выстрел. Вступительные титры только закончились, а живое существо уже погибло насильственной смертью, оставив своего дрожащего детёныша одного во враждебном мире. Это же диснеевский фильм, в конце концов. — Хочешь колу? — спрашивает Трэвис. — Я и её купил. — Ага. Добрая вдова находит и выхаживает осиротевшего лисёнка, который вскоре обретает друга — щенка, принадлежащего соседу, усатому охотнику. Нежный, неторопливый темп фильма, его наивное очарование застилают тревожное ожидание надвигающейся беды и несправедливости, которое зудит под кожей Артура. Охотник — воинственный, мстительный хулиган, вечно пытается застрелить лиса (который теперь просто домашняя безвредная зверушка), пытается сделать это без надобности, просто потому, что может, потому что у лисиц нет никаких прав. Но этот человек представлен зрителю лишь милым ворчуном, к тому же, достаточно хитроумным, поэтому Артур понимает, что история не накажет его слишком сурово. Ему всё сойдёт с рук, потому что именно так и происходит в реальной жизни. Наблюдая за лисёнком и щенком, резвящимися в траве, ощущаешь светлое чувство грусти, понимая, что это не может длиться вечно. Они не должны быть вместе. Им двоим приходится прятаться, укрываться, чтобы избежать охотника, хватаясь за несколько драгоценных моментов игры, когда никто не смотрит. Трэвис кладет руку на колено Артура. Биение его сердца становится быстрее. Это не сексуальное прикосновение, но и не платоническое. Какая-то странная непринуждённая интимность чувствуется в этом жесте, будто Трэвис делал это уже тысячу раз. Артур задерживает дыхание. Всё его сознание устремляется к этой точке физического контакта, к тёплым пальцем Трэвиса, отделённым от его кожи лишь тонким слоем ткани. Он хочет положить свою руку поверх руки другого мужчины, переплести вместе их пальцы, но не осмеливается. — Расслабься, — шепчет Трэвис ему на ухо. — Никто не смотрит. Он прав. В зале темно, они сидят сзади, да и все зрители сосредоточены на фильме. Никто даже не взглянул в их сторону. Пока что. Артур пытается сфокусировать внимание на экране, где лис и пёс невинно плещутся в лесном пруду. Но что-то мешает, пробуждается внутри, как пламя лизнув нижнюю часть живота. Давление, тревожное напряжение. Он продолжает думать о прошлой ночи. О голосе Трэвиса рядом с ухом, о звуке его дыхания.… Артур сглатывает. От одного только ощущения этой руки на колене всё его тело согревается. Но другое колено начинает трястись. Боже. У него начинается эрекция. В общественном кинотеатре, где показывают диснеевский фильм. Он знает, что его реакция совершенно незаметна для всех, кроме, возможно, Трэвиса, да и брюки достаточно широкие; но впереди сидят семьи и дети, и одной только мысли о том, что кто-то может увидеть это, почти достаточно, чтобы вызвать приступ истерического смеха. Его вышвырнут, арестуют и увезут в наручниках. Это напечатают на первых страницах новостных газет. НЕАДЕКВАТНЫЙ КЛОУН ШОКИРОВАЛ СВОЕЙ ЭРЕКЦИЕЙ КИНОТЕАТР, ПОЛНЫЙ ДЕТЕЙ. Это покажут по телевизору. По всей стране матери будут кричать от ужаса и закрывать своим детям глаза, чтобы при виде отвратительного извращенца, совершившего это преступление против человечности, этот геноцид против невинности и порядочности, у тех не осталось психологической травмы на всю жизнь. Волна смеха раскатывается по залу. Дети смеются над проделками приятелей-птиц, выслеживающих изворотливую гусеницу. Не успевая остановить собственные мысли, Артур задаётся вопросом: что произойдёт, если он сейчас схватит Трэвиса за запястье и переместит его руку прямо на свой твёрдый член. Конечно, он этого не сделает. Но мог бы. Не думай о таких вещах. Не думай… Артур ничего не может с собой поделать, но даже сейчас, среди нарастающей волны паники, он видит в этой ситуации что-то забавное. Его горло сжимается, грудь болит. Внутри нарастает давление. О нет. Нет, нет, нет. Фильм перешёл на более спокойный, серьёзный момент. Если он сейчас засмеётся… Трэвис убирает руку с его колена. Возможно, он слышал, как учащается дыхание Артура. Но уже слишком поздно. Артур взрывается от смеха. Звук, словно пуля, рикошетит в темноте театра. Головы поворачиваются в его сторону. Сердитая женщина прикладывает палец к губам. Он не может остановиться. Он опускает голову, пряча лицо в сгибе руки. По толпе прокатывается волна недовольного бормотания. Сердитые голоса шипят: «Что тут смешного?» «Потише!» Трэвис наклоняется к нему: — Просто игнорируй их. Но Артур не может. — П-прости. Мне нужно… — он вскакивает на ноги и, спотыкаясь, направляется к выходу. Выйдя в коридор, он сгибается пополам, всё ещё уткнувшись лицом в руку, задыхаясь и хохоча. Желудок сжимается, и на мгновение кажется, что его сейчас вырвет прямо здесь, в холле, и разве это не будет очаровательным концом вечера? Смех льётся из него, больше походя на стоны или рыдания. В конце коридора уборщица сгребает мусор в корзину. Она пристально смотрит на Артура, а потом торопливо уходит, исчезая в вестибюле. Артур чувствует чьё-то прикосновение. Трэвис. — Ты в порядке? Глаза Артура жжёт от слёз унижения. Он крепко зажмуривает их и качает головой: — Я н-не могу… аха-ахаха! Я не могу ос-становиться. Вот теперь, думает он, Трэвис должен начать терять терпение. Сегодня у него уже чуть не случилась паническая атака у входа в театр, когда он думал о произошедшем много лет назад, а сейчас… Трэвис притягивает Артура в свои объятия. Одной рукой зарывается в волосы, другой — гладит по спине. — Я с тобой, — тихо говорит он. Их могут увидеть. Сейчас в вестибюле тихо и спокойно, но любой может пройти мимо. Далёкое воспоминание эхом раздаётся в коридорах мозга. Мужской голос рычит: «Грёбаная маленькая фея». Он понятия не имеет, чей это голос. Он не помнит и половины тех ужасов, что произошли с ним в детстве. Вероятно, это милосердие. Но его тело помнит. Мышцы напрягаются, будто он готовится к удару. Живот крутит. Ах-ха-ха-ха-ха-ха! Из зала доносится песня совы, адресованная лисёнку: «Ka-blam, elimination! Lack of education! If you pal around with that Copper hound, you’ll wind up hanging on the wall…» Он прячет лицо между шеей и ключицей Трэвиса, а затем снова смеётся. Трэвис удерживает его на месте. Когда смех, наконец, исчезает, Артур чувствует себя хрупким и беспомощным, полностью опустошённым. — Мы можем уйти, если хочешь, — говорит Трэвис. Это заманчиво. Сейчас он хочет лишь одного — спрятаться. Мысль о том, чтобы снова войти в кинозал и столкнуться с осуждающими взглядами и перешёптываниями, ужасает. Будь он один, то ушёл бы сейчас, тихо, избегая зрительного контакта с кем-либо. Но он с Трэвисом. Трэвис хотел посмотреть с ним этот фильм. И он будет сидеть рядом. Артур мысленно возвращается к группе подростков, избивших его, вспоминая тот хладнокровный, грамотный, почти небрежный метод, с помощью которого Трэвис разобрался с ними — нейтрализовал угрозу, не причинив никому существенного вреда (конечно, один остался с разбитым носом, но технически это сделал асфальт). Трэвис никому не позволит его тронуть. Он чувствует это всем своим существом. — Я уже в порядке, — говорит Артур, отстраняясь на шаг, вытирая глаза. — Я бы хотел досмотреть фильм. — Ты уверен? Он слегка улыбается и кивает. Но Трэвис медлит: — Я сделал там что-то, чего не должен был делать? — Это было приятно, — говорит Артур, качая головой. — Иногда смех просто… случается. Трэвис неуверенно кивает. Они возвращаются в зал, занимают свои места. Оставшаяся часть сеанса проходит без происшествий. Каким-то образом Артур находит в себе мужество потянуться и взять Трэвиса за руку. Тот смотрит на него с лёгким удивлением, и Артур улыбается. В конце концов, их никто не увидит. Они сидят там в темноте, держась за руки, и смотрят, как лис (теперь уже взрослый и красивый, но всё ещё наивный и неуклюжий) выставляет себя дураком перед девочкой-лисой. Она смеётся, а он бежит прочь, в порыве обиды за своё уязвлённое самолюбие, но затем возвращается с цветком-извинением во рту. Сова душевно поёт песню о взаимном влечении и естественных реакциях. И, поскольку это диснеевский фильм, мальчик и девочка остаются вместе навсегда. Все счастливы. *** Позже, когда они выходят из кинотеатра, Артур спрашивает: — Что ты об этом думаешь? О фильме? — Неплохо. Мне понравился этот дятел, как его там? Бумер. И вторая птица тоже. Смешно, что они были так одержимы охотой на эту гусеницу. Чем она так отличается ото всех остальных гусениц? Я думаю, только тем, что продолжает убегать. Это было довольно забавно. Песни, конечно, та ещё дрянь. Не такие, как писали раньше. Вроде «When You Wish Upon a Star», что пел Джимини Крикет. Это грёбаная классика. Ну, а ты что думаешь? — Это было хорошо. Только… немного грустно. Трэвис останавливается, слегка наклонив голову: — Но ведь у фильма был счастливый конец, разве нет? Лис и пёс, у них всё сложилось хорошо. — Да, но… они не были вместе. Они не могли. Они всё ещё любили друг друга, но этого было недостаточно. Трэвис пожимает плечами: — У них появились свои заботы. Лис нашёл подружку. Наверное, у них будет куча маленьких… как называются детёныши лисиц? Щенки? — Лисята, я думаю. Они задерживаются на пороге кинотеатра. Вокруг тихо стучит дождь. Кажется, в Готэме дождь идёт всегда. Артур обхватывает себя руками, слегка дрожа от холода. — Это напомнило мне о некоторых вещах, происходящих в реальном мире. — Слушай, я не хотел, чтобы это тебя расстроило, — говорит Трэвис. — Наверное, мне не очень везёт в выборе фильмов. — Вовсе нет. Я получил удовольствие. Я рад, что ты привёл меня сюда. Просто хотелось, чтобы всё закончилось иначе. — Ну, кто знает, может быть, они снимут продолжение. Он думает о руке Трэвиса, лежащей на его ноге — нежная, но властная фамильярность. Думает о собственной реакции, своём неконтролируемом страхе быть замеченным. — Хочешь, я отвезу тебя домой? — спрашивает Трэвис. — Конечно. *** Вскоре такси выезжает на улицу, где живёт Артур. — Это тут. Трэвис смотрит в окно, разглядывая серый, похожий на тюрьму многоквартирный дом. — Живёшь в этом доме? — Это не самое приятное место, я знаю. — Мой дом не лучше. Возможно, даже хуже. — Сомневаюсь, — Артур слегка улыбается. — Я бы пригласил тебя подняться, выпить кофе, но моя мама, наверное, ещё не спит, и… — Понимаю. Я просто провожу тебя до двери. — Спасибо. Они подходят к главному входу в здание. Артур медлит, не спеша заходить, прижимая к себе букет нарциссов. Они стоят, глядя друг на друга. — Спасибо, — говорит Артур. — За то, что взял меня с собой. — Ты такой вежливый. — Что же в этом плохого? — Ничего. Абсолютно ничего, — Трэвис делает шаг на встречу. — Ты ведь чего-то хочешь, правда? — Я… — он делает судорожный глоток воздуха, а потом, прежде, чем лишиться смелости, выпаливает вслух, — Я хочу поцеловать тебя. — Знаешь, мне нравится, когда твой голос становится таким мягким и дрожащим, — Трэвис делает ещё один шаг вперед. Его собственный голос падает до хриплого шёпота. — Очень нравится. Его руки поднимаются к лицу Артура, обхватывают скулы. Артур пристально смотрит на Трэвиса, сердце колотится в груди. Большой палец касается уголка его рта, дотрагивается до небольшого шрама, идущего от верхней губы. — Ты прекрасен. Ты это знаешь? — Я… Прежде чем он успевает что-то ответить, губы Трэвиса оказываются на его губах. Поцелуй лёгкий. Почти целомудренный. Артур закрывает глаза, от основания позвоночника через всю спину пробегает дрожь. Тепло. Так тепло. Это длится ещё несколько секунд. Когда они отстраняются друг от друга, голова Артура пустеет. Приятный гул, напоминающий слабый разряд статического электричества, наполняет уши, будто он только что проснулся от мягкой и безболезненной шоковой терапии. Так вот, на что это похоже. Теперь он понимает. Медленно, как лунатик, он дотрагивается до щеки Трэвиса. — Я так рад, что встретил тебя, — шепчет он. — Я никогда не думал, что такое возможно. — Я тоже, — он всё ещё касается лица Артура, прижимая тёплые ладони к его коже. — Ты веришь в судьбу? Артур молчит. Он не думает, что у всего этого действительно есть какой-то сценарий. Кажется, что все люди в мире — это просто бильярдные шары, которые сталкиваются, рикошетят друг от друга, разлетаются в разные стороны. Наверное, такой путь ждал бы и их с Трэвисом. Если хотя бы один из них немного изменил траекторию, они бы разминулись, и жизни их пошли в разных направлениях. Они бы провели остаток своих дней даже не подозревая, насколько были близки к столкновению. Эта пугающая мысль заставляет хотеть поверить в судьбу. Но он отвечает «Нет». Потому что это правда. — Я верю в судьбу, — говорит Трэвис. — И в Бога тоже. Не знаю, в какого именно. Но мне кажется, там что-то есть. Кто-то наблюдает за нами. Я верю, что все мы рождаемся с определённой целью. Артур не верит и в Бога. Может, на работе он видел слишком много детей с неизлечимыми стадиями рака. Может, не делать этого просто легче. Он всегда чувствовал, что мир находится в свободном падении, нет ничего, что управляло бы им, нет никакого великого замысла. Мама говорила, что он был послан на эту Землю нести смех и радость, но если это и правда, то со своей задачей он не особо справился. Более вероятно, что в его рождении не было никакого смысла. — Я думаю, мы одни, — тихо говорит он. — Только мы есть друг у друга, и больше нет никого. Только людские жизни, я имею в виду. Вот почему я никогда не понимал, как многие люди могут быть такими грубыми. Такими жестокими. Мы должны быть добры друг к другу. Должны заботиться друг о друге. Ведь больше этого никто не сделает. Большие пальцы Трэвиса скользят по его скулам, и эхо от этих прикосновений покалываниями отдаётся в нервных клетках Артура. — Я хочу заботиться о тебе. Капли дождя тихо скатываются с бетонного козырька, нависающего над входом. Артур не двигается. Не может. Он хочет простоять там всю ночь напролёт, чувствуя руки Трэвиса на своем лице, хочет, чтобы его видели. — Ты девственник, — говорит Трэвис, будто ожидая подтверждения своих слов. — Да. — К тебе никто никогда не прикасался. Кто угодно. — Нет. Трэвис делает медленный, дрожащий вдох. — Если… если я начну слишком быстро или слишком сильно на тебя давить, ты должен мне сказать. Хорошо? Я не хочу причинить тебе боль. Я не хочу всё испортить. — Трэвис… я знаю, что неопытен, но я не ребенок. Я старше тебя. Не надо обращаться со мной, будто я стеклянный. Большие пальцы Трэвиса гладят шею, скользят за уши. Он улыбается. Что-то собачье, голодное мелькает в его карих глазах. — Ты уверен? Потому что я могу быть немного грубым. Пульс Артура учащается. Смутные, размытые фантазии мелькают в голове. Мысли, которые он никогда себе не позволял. — Может, я и не против, — шепчет он хрипло. Дыхание Трэвиса учащается, становится сбивчивым. Зрачки расширяются, глаза темнеют. Он протягивает руку, сгребает в кулак рубашку Артура и прижимает его к стене. Губы Трэвиса снова оказываются на его губах, но на этот раз поцелуй получается уже не нежным и целомудренным. Глаза Артура округляются от удивления, а затем закатываются. Нарциссы выскальзывают из его рук, падая на тротуар. А вскоре его руки уже обнимают Трэвиса, спину царапают грубые кирпичи здания, рот открыт, мозг искрится и шипит, как масса оборванных проводов. Он с трудом различает слабые жалобные стоны, вырывающиеся из собственного горла. Как маленький зверёк, слепой и голодный. — Ты на вкус как дым, — бормочет Трэвис Артуру в губы. Он начинает извиняться, но не успевает произнести и звука, как язык Трэвиса оказывается у него во рту. Артур набрасывается на него, жадно и неуклюже. Он не знает, как нужно целоваться. Но только не так. Он чувствует, что делает это неправильно. Судорожный слюнявый беспорядок, без контроля или изящества. Он сливается со стеной, то хватая Трэвиса за куртку, то вцепляясь в его волосы. Член давит на брюки, пытаясь вырваться на свободу. Он хочет прикоснуться к себе. Нуждается в этом. Но в далёком уголке головы звучит тревожный звонок. Кто угодно может увидеть их здесь. Они стоят прямо перед зданием, отчётливо видны с улицы. — Трэвис, — выдыхает он. — Вокруг…с-сзади… Чёткая речь даётся ему с трудом, но Трэвис, кажется, понимает. Он хватает Артура за запястье, и они бегут к торцу здания, в узкий, тёмный переулок. Мимо проносится крыса, исчезая за мешком с мусором. Трэвис тут же снова впечатывает Артура в стену. Прижавшись ртом к его шее, засасывает кожу, втягивая её между зубами. Артур хватает Трэвиса за волосы, притягивает для нового поцелуя. Они ударяются зубами. Бёдра Артура поднимаются в воздух. Нога Трэвиса оказывается между его бёдер, потираясь о ноющий центр желания. Артур издает протяжный, дрожащий стон, и Трэвис глотает этот звук. Артур выгибается под ним, член зажат между ногой Трэвиса и его собственным животом. Тело двигается само по себе, бёдра дрожат и толкаются вперед, прижимаясь к телу Трэвиса. — Артур, — рычит Трэвис ему в рот. — Блядь… я… я хочу… Пальцы Трэвиса путаются в его волосах. Их рты слиты воедино. Артур мог бы кончить вот так, оседлав колено Трэвиса. Его яйца болезненно переполнены и напряжены, пульсируют в ритме его сердцебиения. Он чувствует себя разбухшим, растянутым, словно воздушный шар, наполненным слишком большим количеством воздуха, готовым взорваться. «Это происходит, — ошеломленно думает он. — Я сейчас…» Его бёдра снова толкаются вперёд, и этого достаточно, чтобы вылететь за грань. Он взрывается. Тело содрогается как от ударной волны, бельё наполняется теплом. Зубы впиваются в нижнюю губу Трэвиса, и горячие брызги крови с острым медным вкусом попадают ему на язык. Они отрываются друг от друга, задыхаясь. Трэвис смотрит широко раскрытыми, одурманенными глазами. Из разорванной нижней губы сочится кровь. Медленно, словно в трансе, он протягивает руку и проводит пальцем по порезу, размазывая кровь по губам, как грим. Где-то наверху мотылек бьётся о стекло уличного фонаря. Тук, тук, тук. — Прости, — говорит Артур, задыхаясь. — Я не думал, что так… Тёплая грубая ладонь накрывает его губы, прерывая извинения, а затем медленно ускользает. Трэвис наклоняется вперёд, прижимается лбом ко лбу Артура и снова целует его — нежно. Артур облизывает губы, ощущая на них вкус крови Трэвиса. Горячая сперма стекает по ноге. Он задаётся вопросом, будет ли каждая встреча с Трэвисом заканчиваться мокрым и липким бельём. Прислонившись к стене, он запрокидывает голову и тяжело душит. Пот стекает по шее и бокам; крошечные капли влаги превращаются на холодном воздухе в лёд. — Артур? Он отвечает не сразу. Удары сердца грохочут по всему телу. Он чувствует себя так, словно кто-то только что вытащил все мысли из его головы, засунул в блендер, перемолол в пюре, а затем вернул перемешанное содержимое в его череп. Много раз за все эти годы Артур фантазировал о своём первом сексуальном опыте. Но никогда не представлял его так. Прижатый к стене, с коленом другого мужчины, давящим на член… всё произошло так быстро. — Артур. Поговори со мной. — Я в порядке, — говорит он. — Просто… перевожу дыхание. Трэвис дотрагивается до его лица, осторожно наклоняет голову и заглядывает Артуру в глаза — долгий, внимательный, обеспокоенный взгляд, как у врача, осматривающего пациента на предмет признаков травмы. Сравнение слишком удачное, и Артур начинает хихикать, что только усиливает озабоченное выражение на лице Трэвиса. — Эй, я сделал тебе больно? — спрашивает Трэвис. — Потому что я знаю, что немного увлёкся. — Пожалуйста… — он улыбается, паря где-то над своим телом. В его голосе проскальзывает немного южной мелодичности. — Я же тебе говорил. Я не настолько чувствителен, солдатик. Я могу справиться с небольшой грубостью. — Ты плачешь. — Я? — Артур несколько раз моргает. Его глаза действительно мокрые. Он снова тихо смеётся, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Я просто… чувствую. Так много всего. Сейчас. — Чего ты хочешь? Он снова прислоняет голову к стене и медленно дышит; грудная клетка вздымается и опускается. Он чувствует себя изменённым на клеточном уровне — перестроенным, переродившимся. Он касается шеи, щёк, губ, заново соединяясь с самим собой. — Я думаю, мне следует зайти внутрь, — говорит Артур. — Мама, скорее всего, ждёт меня. Она нервничает, когда я задерживаюсь допоздна. — Хорошо, — Трэвис делает паузу, — До встречи. Звони мне в любое время. Ладно? У тебя есть мой номер, — ещё одна пауза. — Если я не отвечаю, то, наверное, работаю. Но по утрам я обычно дома. — Договорились. Я позвоню тебе. Они возвращаются к фасаду здания. Всё ещё дрожа, Артур поднимает нарциссы, которые уронил, и отпирает дверь. — О, стой. Держи, — Трэвис вкладывает что-то ему в руку. Это дневник Артура. — Не забывай об этом. — Спасибо тебе, — он прячет его в карман пиджака. — Скоро увидимся, Трэвис. Он заходит внутрь. Кажется, будто ноги не касаются пола. Открывая дверь своей квартиры, он видит, что мать не спит, а сидит на диване в гостиной. По телевизору идёт старое ток-шоу. — Привет, мам. — Тебя не было ужасно долго, — говорит она, оборачиваясь. — Я просто ходил в кино. — Цветы? Он смотрит на букет в руке. На мгновение задумывается, не сказать ли ей правду. Рано или поздно он это сделает. Но сейчас не готов к такому разговору. — Я купил их. После работы. Подумал, что было бы неплохо иметь цветы в доме, — он приносит с кухни высокий стакан, наполняет его водой и опускает туда нарциссы. Затем ставит стакан на кофейный столик перед матерью. — Они украсят это место, не так ли? — Они хорошенькие, — отвечает она не без подозрений в голосе. Артур всё ещё чувствует себя странно. Отстранённым. Разъединённым. Как будто его душа вырвалась на свободу и теперь парит, ничем не связанная. Внезапно он вспоминает про тёплое семя в штанах, всё ещё стекающее по ноге. — Эмм. Пойду переоденусь. Скоро вернусь. В спальне он торопливо раздевается, натягивает футболку и спортивные штаны. Сворачивает бельё, пряча на дне корзины. Жар обжигает уши и щёки. Когда он возвращается в гостиную, мать всё ещё сидит на диване, свернувшись калачиком, и смотрит телевизор. — Я скучала по тебе сегодня, — говорит она. — Скучала по нашим совместными просмотрам шоу Мюррея. — Я посмотрю его вместе с тобой завтра. Обещаю. Уже поздно. Тебе нужно лечь в постель, — он берёт её на руки и несёт в спальню. Артур не особенно силён, но её легко поднять, будто она сделана из сухой соломы. Она похудела. Стала такой хрупкой. Он пытается не думать об этом. Вряд ли уже можно чём-то помочь. — Ты проверил почту? — спрашивает она, пока Артур укладывает её спать. — Мам, ты всё ещё пишешь эти письма Томасу Уэйну? Ты работала на него так давно. Если он до сих пор не ответил, то вряд ли это сделает. Она вздыхает: — Он не получает писем. Я это знаю. Кто—то в доме наверняка проверяет почту, может, дворецкий. Должно быть, он выбрасывает письма. Если Томас увидит хоть одно, я знаю, он найдёт время, чтобы ответить. — Возможно… — нет смысла волновать её перед сном. — Я понимаю, что он очень занят, но он хороший человек. Если бы ты знал его так, как знаю его я, ты бы это понял. — Ну раз ты так говоришь… Его беспокоит, что она зациклилась на Томасе Уэйне. Прошло полжизни с тех пор, как она видела его в последний раз. На Томаса Уэйна работают сотни людей. Для него Пенни была всего лишь уборщицей. Мысль о том, что он хотя бы вспомнит её после стольких лет, не говоря уже о том, что позаботится об их бедственном положении, кажется Артуру фантазией. Даже наваждением. Его мать всегда была немного эксцентричной, но что, если эта одержимость письмами — симптом чего-то более серьёзного, ранних стадий какого-нибудь типа слабоумия? Какая ирония, думает Артур. Он сам — далеко не образец психического здоровья. Он узнаёт в ней свои черты — свои навязчивые и бредовые наклонности. И это его тоже беспокоит. — Ты сегодня спишь здесь? — спрашивает она. Иногда Артур спит на диване в гостиной. А иногда, когда его беспокоит спина, он спит на кровати рядом с матерью. Это ещё одна подробность его жизни, которая покажется странной и жуткой любому. Но что можно поделать, живя в этой тесной однокомнатной квартире, когда даже покупка второго матраса была бы тяжким бременем для их скудного дохода; да он даже не уверен, что нашёл бы для него место. — Пожалуй, я ещё немного посижу и посмотрю телевизор. Я сделаю потише, чтобы не будить тебя — Не засиживайся допоздна. Тебе ведь тоже нужно поспать. — Я знаю, — он потягивается. Пенни протягивает руку и касается его шеи. — Радость, что это за красная отметина? Он замирает. Мгновенно вспоминает, как Трэвис прижимался губами к его шее. — Это… наверное, просто краска для лица. С работы. Она хмурит брови. — Не думаю, что это краска. Его мать иногда бывает очень наблюдательна. Она замечает все эти детали, но всё же ей удалось полностью забыть попытку самоубийства Артура, ночь, которую он провел в полицейском участке, а также дюжину других вещей. Она видит и помнит только то, что хочет. Иногда он жалеет, что сам не обладает такой способностью. — Я посмотрю в зеркало, — он выключает свет. — Спокойной ночи, мама. Он выходит из спальни, закрывая за собой дверь и выдыхает. Смотрит на своё отражение в зеркале ванной. Конечно же, видит засос, как клеймо выделяющийся на его бледной коже. Нужно будет найти, чем его скрыть, чтобы мама опять не спросила об этом за завтраком. Может, он воспользуется её косметикой. На кофейном столике в гостиной он находит письмо, адресованное Томасу Уэйну, уже запечатанное. Артур берёт его в руки. Он никогда не читал писем своей матери, просто опускал их в почтовый ящик. Но уже не в первый раз он задаётся вопросом, что именно она говорит этому человеку. Он начинает просовывать большой палец под печать… но затем останавливается. Выпускает письмо из рук, кладёт его обратно на столик. Это было бы нарушением её личного пространства. Она не смотрит в его дневник, а он не читает её почту — таково негласное соглашение между ними. В любом случае, какая разница? Он сомневается, что Томас Уэйн прочёл хоть один лист. Артур садится на диван, закуривает сигарету и смотрит на цветы. Он и раньше был влюблён. Но никогда это не было взаимно. Проще наблюдать за кем-то издалека. Проще фантазировать. Проще сидеть в углу закусочной, глядя на хорошенькую официантку, которая когда-то была с ним мила, представляя, каково это — любить и быть любимым ею, а потом трогать себя в относительном уединении своей квартиры. Нет никакой возможности отказа, никакого риска потери, если всё это нереально. Трэвис настоящий. Если я сделаю что-то и всё разрушу…если я потеряю его… Теперь он так нуждается в Трэвисе. И хотя он не совсем понимает, как и почему, Трэвис, кажется, тоже нуждается в нём. Это сбивает с толку. Ошеломляет. Возможно, это лучшее, что когда-либо с ним случалось; но если что-то пойдёт не так — это его погубит. Возможно, погубит их обоих. Он открывает свой дневник и пишет: «Я влюблен. И мне страшно».