People Like Us

Сорок восемь часов, думает Трэвис. Два дня — с тех пор, как он в последний раз говорил с Артуром. Трэвис работает допоздна. Едет и едет, теряясь в лабиринте улиц Готэма. Повсюду мусор, горами громоздящийся на бордюрах. Забастовка всё ещё продолжается. Грёбаные профсоюзы. Словно дети закатывают истерику пока не получат желанную игрушку, в процессе своих капризов к херам разрушая этот мир. Он понимает, что пытался избавиться от мыслей такого рода, неприятных и злых. Но они преследуют. Как опухоль растут и заполняют голову. Он проходит мимо стены, испещрённой граффити. Куча надписей «Fuck you», несколько расовых оскорблений, большой сочащийся член, намалёванный ярко-розовой краской из баллончика. Иногда, когда он проезжает по этим грязным и забитым мусором улицам, ему кажется, что он едет внутри собственной головы. Как будто город — это масштабная репродукция его мозга, его сердца. Он не может убежать от самого себя. Он заперт внутри собственной головы, как в клетке. Двое бизнесменов в костюмах за пятьсот долларов, расположившиеся на заднем сидении его такси, хохочут, обмениваясь грязными шутками и комментариями о секретарше, работающей в их банке (или фирме, или где угодно). Говорят о её упругой груди, заднице, обсуждают, что же хотят с ней сделать. Трэвис смотрит в зеркало заднего вида. Видит белый порошок под носом одного из них — кокаин. Они хихикают и кривляются, как обезьяны, словно мальчишки-переростки, размазывающие сопли по своим столам, пишущие грязные слова на стенах ванной. Грязные мальчишки, нюхающие трусики маленьких девочек, высунув языки, будто змеи. Отбросы, думает он. Эти типы с Уолл-Стрит — отбросы, ничем не отличающиеся от воров, наркоманов и водосточных крыс; напротив, они ещё хуже, ведь ставят себя выше. Трэвис — такой же мусор. Но, по крайней мере, он это знает. Делает ли это его лучше? Наверное, нет. Терпкий, мрачный кислотный ожог сводит желудок, погружая корни всё глубже и глубже. Его мысли снова возвращаются к Артуру. К позапрошлой ночи. Он высаживает бизнесменов у метро. Отъезжая, замечает несколько фигур, стоящих в темноте на углу под перегоревшим уличным фонарем. Среди них девушка. Молодая. Вероятно, ей нет и восемнадцати. Откровенный наряд, слишком много косметики. С ней пара смеющихся мужчин. Один хватает её за запястье, такое тонкое и хрупкое, что кажется, может сломаться под натиском. Её голос перекрывает рёв уличного движения: — Отпусти меня, придурок! — она пытается вырваться, крича пронзительным от паники голосом, — Я сказала отвали! — Ну же, детка, не будь так холодна, — опять смех. — Ты же сказала, что любишь погрубее, верно? — Я хочу домой! — слёзы размазывают её яркий макияж. Трэвис до сих пор в машине. Он останавливает такси. Выходит. Мужчины поворачиваются к нему. — Какого хера ты уставился, таксист? — спрашивает один, всё ещё сжимая запястье сопротивляющейся девушки. — Занимайся своими делами, — говорит второй. Трэвис натягивает на лицо улыбку. — Эй, извините, что беспокою, — он приближается к ним, выставляя руку в успокаивающем жесте и ухмыляясь. Мужчины смотрят на него с недоумением. — Я просто был неподалеку и хотел сказать… Пока они разевают рты, Трэвис протягивает руку, хватает ближайшего мужчину за волосы и дважды ударяет головой о стену. Девушка визжит. Другой парень кричит: — Какого хера?! Мужчина пытается вырваться из рук Трэвиса, размахивая кулаками. Второй парень идёт на них, крича что-то непонятное. Трэвис отпускает первого и толкает его навстречу второму, выигрывая несколько секунд. Наклоняется и поднимает с тротуара пустую пивную бутылку. Замахивается, а затем бьёт ей по лбу нападающего. Брызги крови разлетаются в воздухе, пятнами оседая на щеке Трэвиса. Рыдающая девушка убегает прочь (заметив это краем глаза, Трэвис подмечает, что ей не следует так нестись на этих трехдюймовых фиолетовых каблуках — она споткнётся и разобьёт голову об асфальт); он поворачивается к парням, но те уже убегают. Один слегка спотыкается — возможно, заработал сотрясение. Второй вопит, словно сирена. Они исчезают за углом. Трэвис смотрит на разбитую, окровавленную бутылку, которую сжимает в кулаке; оглядывается, нет ли свидетелей — скорее из праздного любопытства, не более. Никто не смотрит. В конце концов, это же Готэм. Разбитую бутылку даже не выкинешь в мусорный бак — все они переполнены. Мусор сочится из швов города, заливая всё вокруг. Трэвис швыряет бутылку в ближайший переулок, вытирает пятна крови со щеки смятой салфеткой, найденной в кармане, а затем возвращается в такси. Он сидит там несколько минут, размышляя о том, что чувствует себя поразительно спокойно. Только что ранив двух человек. Да, они собирались сделать этой девушке больно, но всё же — его сердце должно было биться быстрее. Он должен был вспотеть, испугаться. Но его сердце бьётся ровно, дыхание спокойное. Насилие не оказывает на него никакого физиологического воздействия. Больше нет. Это происходит естественно, автоматически, будто он машина, специально созданная для этих целей. Он помнит, как однажды прочитал газетную статью, где говорилось, что у психопатов сердцебиение медленнее, чем у остальных людей. Они ищут всё более и более изощрённые формы насилия, потому что только так могут что-то почувствовать. Потому что они мертвы изнутри. Трэвис задаётся вопросом, не о нём ли говорил автор. Но он чувствует. Когда он прижимал Артура к стене, его сердце, конечно же, билось быстрее. Даже сидя с ним в кинотеатре, держа за руку… он чувствовал жар, разливающийся по груди и животу. Может ли психопат чувствовать такое? Могут ли монстры испытывать это тепло? Он не знает. * * * Пять утра. Солнце выглядывает из-за облаков грязным тусклым светом. Трэвис готовит себе ужин (или это завтрак?), смешивая в кастрюле быстрорастворимые макароны с сыром, запивая дешёвым пивом. Он знает, что не получает полезных веществ, что плохо питается. Но он всегда был паршивым поваром, да и в любом случае, не может позволить себе приличные ингредиенты. По большей части его рацион состоит из макарон быстрого приготовления, бутербродов с арахисовым маслом и еды на вынос. Он проверяет автоответчик: сообщений нет. Дотрагивается до телефона, скользя пальцами по оранжево-коричневому пластику. Он хочет позвонить. Хочет вернуться к дому Артура и ждать там, чтобы увидеть, как Артур уходит на работу. Он хочет сделать много вещей. Но обещал себе, что не будет. Он будет ждать. Он смирится со всем, что бы ни произошло. Трэвис задаётся вопросом, почему Артур не звонил. Ты знаешь, почему, придурок. Это его вина. Он знал, что у Артура не было сексуального опыта, да и опыта отношений вообще, (не то чтобы сам Трэвис был хорош в этом вопросе), и всё же, когда пришло время поцелуя перед сном, он толкнул Артура к стене, засунул свой язык ему в рот и упёрся коленом в пах со всей грацией и привлекательностью собаки, трахающей чью-то ногу. После произошедшего Трэвис чувствовал себя животным. Насильником. Но это не мешало ему потом дрочить, вспоминая прерывистое дыхание Артура, и то, как извивалось его тело, зажатое между Трэвисом и кирпичной стеной. Казалось, конечно, что Артуру нравилось, но Трэвис не доверял своим ощущениям. Девственник… чёрт. Почему эта мысль так будоражила его? Эта идея овладеть частью Артура, к которой никто больше не прикасался. Боже, он хотел трахнуть Артура прямо там, у стены, у всех на виду. Теперь этого не случится. Ты всё испортил. Также, как и всегда всё портишь. Ты причиняешь боль всем, к кому подходишь достаточно близко, чтобы можно было прикоснуться. Это бестолковые мысли, переполненные жалостью к самому себе. Как пиявки, они присосались к его мозгу, лишая энергии. Он пытается быть менее негативным. Но это всё равно, что плыть против течения по реке из жидкого цемента. Мысли застывают вокруг, будто пролитый сироп или кетчуп, высыхающий и застывающий в луже на полу грязной закусочной, липкий на ощупь, привлекающий мух. Его мозг — пустырь с колючей проволокой, осколками снарядов и засохшей спермой, смешанной с кровью и пивом — урбанистический кошмар с клочками влажной, зловонной растительности джунглей, прорастающими сквозь трещины в тротуаре, и крысами, бегущими мимо. В его голове так темно. Давным давно, когда люди ездили верхом, сражались на мечах и говорили «thee» и «yonder»*, врачи лечили психические заболевания, используя необработанную ручную дрель, дабы просверлить отверстие в черепе пациента. Выпустить напряжение, впустить солнечный свет. Дать этим демонам аварийный выход. Это, конечно же, не работало, но Трэвиса всегда привлекал такой вариант. Гораздо больше, нежели современные альтернативы. Мысль о лоботомии пугала его — слишком инвазивный метод, слишком похожий на кастрацию, но иметь в черепе солнечный люк — это не такая уж плохая мысль. В конце концов, всегда есть пуля. Это наверняка впустило бы в его голову немного солнечного света. Но это не вариант. Не сейчас. Он берёт телефон, начинает набирать номер Артура, но затем останавливается и кладёт трубку обратно. Он сказал себе, что будет ждать. Что перестанет давить. Артур сам свяжется, если захочет. И если он решит, что больше не хочет видеть Трэвиса — Трэвис будет это уважать. Он не повторит ошибок прошлого. Наверняка наделает новых, но надо хотя бы попытаться исправиться. Но это ожидание… всё равно что вырывать себе ногти, один за другим. Он смывает оранжевую слизь сыра с пластиковой миски, ставит её сушиться на столешницу. Затем снова садится за стол. Господи, только не сиди тут, уставившись на телефон. Иди вздремни. Иди посмотри телевизор или сделай ещё что-нибудь. Он смотрит на телефон. Вредные привычки. * * * Когда раздаётся телефонный звонок, Трэвис дремлет, положив голову на кухонный стол; под его губами образовалась лужица слюны. Он вскакивает, словно марионетка, за ниточки которой дёргает кукловод, и хватает телефон. — Алло? — хрипит он, вытирая рот рукавом. — Это я. Этот голос. Он закрывает глаза, делает вдох и чувствует, как солнечный свет заполняет его голову. — Артур. Привет, парень. Рад тебя слышать. — Извини, что не звонил так долго. Я хотел сделать это вчера вечером, но не было возможности. Я пообещал маме, что посмотрю вместе с ней шоу Мюррея, а когда она наконец легла спать, я был слишком измотанный, а после у меня было выступление на Дне Рождения, а потом… — Не беспокойся об этом. Наступает пауза. Трэвис теряется. Пытается подобрать слова. — Как поживаешь? — спрашивает Артур. — Я в порядке. Как обычно, просто работаю. Как прошло выступление? — Бывало и лучше. Я показывал фокусы, а маленький мальчик бросил мне в лицо горсть глазури, которая попала в глаза. Я споткнулся об его кота и грохнулся. Повезло, что я ничего не сломал. — Этот парень, похоже, полный придурок. — Ну, это его рассмешило. Так что всё не совсем плохо. — В любом случае, я рад, что ты в порядке. Тишина. Чёрт возьми. Он ждал этого звонка в течение последних двух дней, затаив дыхание, а теперь просто молчит. Трэвис хватается пальцами за волосы, и уже не в первый раз жалеет, что не может быть нормальным человеком. Лучше разбираться в чувствах, знать, что и когда нужно говорить. — Приятно слышать твой голос. — Я тоже рад тебя слышать, — Артур сглатывает. Трэвис слышит щелчок в его горле. — Трэвис, я… я много думал. О той ночи. Трэвис закрывает глаза. Вспоминает свою грубость, полное отсутствие контроля, и новая волна стыда накатывает на него. Но от одних только мыслей его член уже твёрд. Каким-то образом чувство вины только усиливает возбуждение. Стыд и вожделение — оба этих чувства заставляют его кожу и кровь пылать. Временами кажется, будто они сливаются друг с другом. — Если ты злишься, я тебя понимаю. — Почему я должен злиться? — спрашивает Артур мягким, озадаченным тоном. Конечно, думает Трэвис. Артуру и в голову не придёт злиться. Даже если бы он был напуган, даже если бы это травмировало его, он бы просто винил себя. — Я имею в виду… чёрт. Я не знаю, что сказать, Артур. То, как я просто… схватил тебя и сделал это.… — Я же говорил тебе не обращаться со мной как со стеклянным. — Не думаю, что ты ожидал подобное. — Я не знал, чего ожидать. Но это было приятно. Больше, чем просто приятно. Я… — его голос падает до шёпота. — Когда я принимал душ прошлой ночью, я… трогал себя, вспоминая об этом. Член Трэвиса дёргается в штанах. Опускайся, парень, думает он. Прекращай. Он смачивает губы. — Я волновался, — бормочет Трэвис. — Боялся, что перегнул палку. — Это было… интенсивно. Но не в плохом смысле. Я всё время фантазирую об этом. О тебе. Не могу остановиться. Трэвису нравится, как звучат эти слова. Несмотря на все его самообещания уважать личное пространство других, всю эту высокомерную чушь, его животному мозгу определённо нравится мысль о том, что Артур нуждается в нём и не в силах сопротивляться. — Да? — хрипло шепчет он. — Знаешь, этим утром перед работой я пошёл в библиотеку, пролистал несколько газет и нашёл статью о тебе. О том, что ты сделал в Нью-Йорке. Надеюсь, ты не против. Мне просто было любопытно. Это позволяет мне убедиться, что всё реально. Ты — герой. Трэвис морщится. Он пытался сбежать от всего произошедшего тогда. Но теперь оно стало достоянием общественности. — Не верь всему, что читаешь. — Знаю, что ты не считаешь себя героем, но я верю, что ты им являешься. В его голосе слышится застенчивое восхищение, подогревающее возбуждение и чувство стыда Трэвиса. Он думает рассказать Артуру о том, что чуть было не совершил — о том, что, прежде чем спасти Айрис, провёл несколько недель, планируя убийство политика. Без какой-либо резонной причины. Не потому что был несогласен с программой этого парня. Он не слишком внимательно следил за политикой. Просто в тот момент казалось, что он должен совершить нечто подобное. В тот период своей жизни Тревис чувствовал, будто им движет какая-то сила: Бог, судьба или ещё что-то. Он был сосудом, одушевлённым силами, превосходящими его самого; фигурой, стоящей на стыке тысяч переплетённых нитей судьбы, которая тянет эти нити за собой. Оглядываясь назад, он осознаёт, что это был бредовый психоз. Бессонница, депрессия, изоляция, человек, предрасположенный к насилию, и обученный как убийца — алхимия человеческого мозга превращает эти ингредиенты в бессмысленный замысел, в попытке изменить ход истории убийством какого-то случайного мудака. Если бы Трэвису удалось осуществить свой план, он стал бы чудовищем в глазах общества. Он потерпел неудачу по чистой случайности. Несмотря на все его разговоры о судьбе, большая часть его жизни походит на результат броска костей. — В этом мире нет героев, — говорит Трэвис. — Или, может быть, разница между героями и монстрами — только в том, как ты на них смотришь. Возможно, все мы — просто животные, что пытаются выжить в этих джунглях. — Ты говорил мне, что веришь в то, что у всех нас есть цель. — Я всё ещё в это верю. Но я думаю, не нам решать. Мы — просто шахматные фигуры. Чёрт, не знаю. Чем старше я становлюсь, тем больше сбиваюсь с толку. — Я тоже. — Я думаю, что уверенность — это признак безумия, — отвечает Трэвис. — Тогда, полагаю, мы становимся более здравомыслящими, — тихий смешок, больше похожий на вздох. Боже, как он любит этот смех. Настоящий смех Артура. — Я хочу увидеть тебя снова, — говорит Трэвис. — Ты свободен завтра? — У меня нет выступлений, но назначена встреча с психологом. Я освобожусь к четырём. Может быть, у тебя получится меня встретить? — Конечно. Где? — Чуть дальше по улице от Аркхема. Если знаешь, где это место. — Да, я знаю. Все знают, где находится Аркхэм. Эта знаменитая лечебница. Статуя Свободы Готэма, его Эмпайр Стейт Билдинг. — Мы могли бы снова поесть в той закусочной… — Я хочу отвезти тебя в свою квартиру, — слова вылетают прежде, чем он понимает, что говорит. Дыхание Артура прерывается. Смысл сказанного очевиден. В квартире Трэвиса они будут наедине. Смогут делать всё, что хотят. От этой мысли кружится голова. Боже, сколько же вещей он хочет сделать с Артуром. Спустя пару секунд молчания, Трэвис заставляет себя добавить: — Просто как вариант. Мы можем пойти посмотреть ещё один фильм или сделать что-нибудь другое, если хочешь. В любом случае, моя квартира — это просто дыра. Артур молчит несколько мучительных секунд. А затем шепчет: — Я бы хотел увидеть твою квартиру. Сердце Трэвиса колотится в груди. Контролировать дыхание становится всё труднее. Ещё несколько часов назад, сидя за рулём такси, он чувствовал себя машиной. Теперь же — его тело переполнено таким количеством чувств, что он еле выдерживает. Артур заставил его очнуться. В течении многих лет его душа, привязанная к аппарату жизнеобеспечения, умирала где-то в уголке головы. Но теперь она открывает глаза. Он возвращён к жизни. — Отлично, — хрипло отвечает он. — Знаешь, — говорит Артур, — Я много думал о той первой ночи, когда мы разговаривали по телефону. — Правда? — Мне это понравилось. Мне это очень понравилось. Трэвис смотрит на выпуклость в штанах, облизывая пересохшие губы: — Твоя мама уже легла спать, верно? — Да. Не беспокойся о ней. Я могу быть очень тихим, когда необходимо. У меня было много практики. Мысли о том, что Артуру приходится сдерживаться, чтобы не разбудить мать; что он прикусывает губу, чтобы подавить стон, прикрывает рот рукой, чтобы заглушить крики — эти мысли ещё сильнее возбуждают его. Одной потной рукой Трэвис расстёгивает молнию на джинсах, просовывает руку внутрь и сжимает свой член. — Закрой глаза, — просит он — Хорошо. В голове всплывает образ Артура: он откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза, его грудь поднимается и опускается. — А теперь расскажи мне что-нибудь такое, о чём ты никогда ни с кем не говорил. Резкий вдох. — Т-ты имеешь в виду что-то… — Что угодно. Чтобы я был первым, кто это услышит. Сердце Трэвиса успевает пропустить несколько ударов, пока на том конце провода слышна лишь тишина, и на мгновение он задаётся вопросом, не успел ли уже облажаться… но затем Артур шепчет: — Помнишь я говорил тебе… что когда находился в Аркхэме, мне нравилось быть в смирительной рубашке? — Да. Ты сказал, что это было похоже на объятия. — Я не шутил. Мне нравится быть связанным. Трэвис почти до боли сжимает свой член. Скользит по всей длине неторопливыми, медленными движениями. — Продолжай говорить. — Это позволяет мне чувствовать себя… в безопасности, наверное. Успокаивает меня. Но в то же время, такие вещи… будоражат. Не знаю почему. — Ты хочешь сказать, что это тебя заводит? Маленький нервный смешок вырывается из его уст: — Возможно? Я не знаю. Сложно понять. Я имею в виду… в больнице было трудно насладиться этим. Я был в плохом состоянии. Я принимал столько лекарств, что почти не осознавал, что происходит, — Артур делает паузу; слышен тихий звук, прерывистый вздох, наводящий на мысль, что он затянулся сигаретой. — Когда ты находишься в таком месте, возникает ощущение полной беспомощности. Они могут делать с тобой всё, что захотят. Запереть в комнате. Вколоть какую-то жидкость в вену, не объясняя, что это такое. Это пугает. Но с другой стороны, это своего рода облегчение. Потому что падать больше некуда. Тебе не нужно притворяться. Не нужно притворяться счастливым, пытаться держать себя в руках или беспокоиться о том, что подумают люди. Они знают, что ты будешь кричать и брыкаться. Знают, что ты сходишь с ума. Если у них будут подозрения, что ты собираешься совершить что-то насильственное или причинить себе вред, они просто свяжут тебе руки и позволят буйствовать. Позволят вырываться и плакать до тех пор, пока не израсходуешь всю свою энергию, ослабеешь, станешь истощённым и пустым. В полной беспомощности есть своего рода свобода. Я… иногда скучаю по этому, — на том конце провода снова слышится тихое сбивчивое дыхание. — Иногда, когда у меня слишком плохой день, я ложусь, заложив руки за спину, и представляю, как кто-то связывает меня смирительной рубашкой. — Мы можем поработать с этим, — говорит Трэвис низким и хриплым голосом. Он иногда звонил на горячие линии секса по телефону. Когда ему было особенно одиноко. Когда он просто хотел услышать женский голос. Иногда они даже не говорили о сексе. Но он знает, как это работает. Существует определённый психологический приём, своего рода самогипноз, который позволяет, когда она скажет «Я касаюсь твоего члена», действительно почувствовать это. Будто волшебный трюк. — Где ты сейчас? — спрашивает Трэвис. — Ты сидишь на диване? — Да. — Глаза всё ещё закрыты? — Да. — Хорошо, — Трэвис делает ещё одно медленное движение рукой. — Я здесь, с тобой. Рядом. Ты меня чувствуешь? — Д-да. — Я держу тебя за запястья. Я свёл твои руки у тебя за спиной. Он слышит резкий вздох Артура. — Это не больно, — продолжает Трэвис. — Я просто удерживаю тебя. Но ты не можешь вырваться на свободу. Меня этому учили. Я знаю, как обездвижить кого-то, когда мне это нужно. Я крепко держу тебя за запястья. Я чувствую твой пульс. Он бьётся очень быстро. Тихий стон. — Я не могу… — его голос прерывается. — Я не могу дотронуться… — Хочешь потрогать себя, Артур? — Да. — Не сейчас. Я собираюсь держать тебя так некоторое время. Держи глаза закрытыми. Ты не можешь двигаться. Но ты в безопасности. Ты можешь сопротивляться, если хочешь. Но ты не вырвешься на свободу. Конечно, физически ничего не мешает Артуру прикасаться к себе. Его руки на самом деле не за спиной, в конце концов, он же держит телефон. Это происходит в их головах. Но общая иллюзия — это своего рода реальность. Он думает о том, каково было бы сделать это по-настоящему. Пригвоздить Артура к дивану и… Всему своё время. Что бы там ни говорил Артур, Трэвис знает, что должен быть осторожен. Он может сделать больно, если будет давить слишком сильно, слишком быстро. А Артуру и так уже причинили слишком много боли. Телефон безопасен (ну или немного безопаснее, это точно). Артур может повесить трубку, если захочет. — Пожалуйста… — голос Артура запинается. Слышен шорох его движений, — Пожалуйста, Трэвис… мне нужно… — Ещё не время. Ты очень сильно сопротивляешься, Артур. Мне придётся держать тебя немного крепче. Размытые фантазии о веревках и повязках на глазах мелькают в голове Трэвиса. Он думает, что возможная причина, по которой он всегда так осуждал извращенцев и сексуальных садистов; причина, по которой он был так одержим извращением во всех его формах — заключается в том, что в глубине души он знает, что является самым отбитым извращенцем из всех. Он хочет доминировать над этим человеком, владеть им всем, его телом и душой. — Мне нравится чувствовать, как ты сопротивляешься, — хрипит он. Движения его руки по члену становятся быстрыми и уверенными. Артур нежно стонет. — Хорошо. Вот так. Дай мне послушать тебя. Это дыхание… Боже, ты так быстро дышишь… умоляй меня ещё немного, хорошо? — Пожалуйста. Прошу. — Хорошо, Артур. — Трэвис… — Я хочу тебя. Каждую твою часть. Хочу, чтобы ты полностью принадлежал мне. Он слышит сбивчивое дыхание Артура рядом со своим ухом.  — Я… — его голос дрожит. Он издает сдавленный стон, будто собирается кончить.… А затем он смеётся. Неожиданно и пронзительно. Это не похоже на его настоящий смех, но и не похоже на его навязчивые припадки. В этом есть что-то иное. Чужое. По спине Трэвиса пробегает холодок. Его рука замирает на середине. — Артур? — Ты уверен, что справишься со мной? — спрашивает он высоким, мелодичным голосом. — Ты можешь получить больше, чем ожидал. На мгновение Трэвис теряется. Это голос Артура, но в то же время — не его. — Ты думаешь, я хороший мальчик, — говорит Артур-не-Артур. — Ты думаешь, что я чистый. Ох, но если бы ты мог увидеть, что скрывается за этими глазами… Здесь внутри так грязно. В его голосе нет ни капли стыда. Только коварная, тёмная, порочная игривость. Словно пара кошачьих глаз, выглядывающих из темноты. Трэвис открывает рот, чтобы ответить, но голос застревает в горле. Он сглатывает, чувствуя, что во рту пересохло. — Артур… Он хихикает: — Ты хочешь трахнуть меня, не так ли? Хочешь засунуть свой член внутрь и выебать мои сумасшедшие маленькие мозги. Боже, это так странно. Он не может отрицать, что ему жарко, когда Артур так говорит, но это не похоже на него. — Д-да, — шепчет Трэвис. — Я этого хочу. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня, пока я буду в гриме. Что ты об этом думаешь, солдатик? Хотел бы сделать это с клоуном? — Я… Эм… — Ох, дорогой. Я чувствую через телефонный провод, как ты краснеешь. Я не принял тебя за застенчивого типа. Мой милый маленький Трэвис. В его голове всё начинает путаться. Он и раньше слышал, как Артур пародирует голоса, но сейчас всё иначе. Это не похоже на спектакль. Там с ним есть кто-то ещё. Эта мысль приходит к нему с пугающей ясностью. Он чувствует чужое присутствие. Что-то от Артура, но будто не он, а кто-то другой взял в руки штурвал в его голове. — О чем ещё ты думаешь, Трэвис? Хочешь, чтобы я обхватил губами твой член? Держу пари, у меня это хорошо получится. У меня есть то, что психиатры называют оральной фиксацией — вот почему я не могу перестать сосать сигареты. Ох, но ты всё ещё держишь меня за запястья, не так ли? Ммм, бьюсь об заклад, ты мог бы причинить реальный вред, если бы захотел.… — Артур, серьёзно, что это за голос? Он снова смеётся, долго и пронзительно. Звук обрывается в приступе кашля. — Трэвис, — он снова говорит своим нормальным голосом, немного растерянно, задыхаясь, будто вынырнул на воздух из-под воды. — Я… Прости. Что случилось? — Что значит «что случилось»? Ты не помнишь? — Я… да, но… не знаю. — Ты начал говорить этим… голосом. Я имею в виду, это был твой голос, но… Ты говорил, как другой человек. Ты хочешь сказать, что сделал это не нарочно? — У меня закружилась голова на минуту. Всё было как во сне, — он кажется ошеломлённым. — Мне очень жаль. Я напугал тебя? — Всё нормально, может быть, совсем немного. Ты в порядке? — Думаю, да. Я не знаю. Может быть… может быть, сейчас мне лучше уйти. — Я… Я увижу тебя завтра? — Да. Увидимся. Артур вешает трубку. Трэвис остаётся сидеть на кухонном стуле. Ширинка расстёгнута. Член зажат в руке. — Что за херня… — шепчет он. ____ * устаревшие английские слова, которые можно перевести как «тебя» и «там» соответственно.