Мутные годы: Богема. Сублимация

Игорь незаметно подтягивает простыню повыше. Я невольно фыркаю — будто девушка, прячет грудь. Он её и прячет. Стесняется, впалая, костлявая. Смотрю на его выпирающие ключицы, ямку между ними. Хочется коснуться там пальцем. Входит Валентин: — Игорёк, я готовлю обед. Игорь оборачивается к нему, улыбаясь: — Сейчас встану. Простыня сползает от этого движения, обнажая грудь. Вижу бледные плоские соски с крохотной бусинкой посерединке. Их цвет почти сливается с кожей. И кости, кости вокруг. Он поворачивается ко мне, и розовеют щеки. Я, как зачарованный, смотрю на него. Краска заливает теперь его уши. — Мне нужно одеться, — едва слышно. Отмираю. — Я отвернусь, — говорю шутливо и отворачиваюсь, зная его застенчивость. Этой ночью я буду писать. Буду пить и много писать. Я полон им. Он у меня везде, в сердце, в мыслях, перед глазами, на языке его вкус, пальцами чувствую его кожу. Мне не нужно его присутствие. Он наполняет меня. Ночь. Я в кабинете Петра за скрипучим старинным письменным столом из массива. Листы бежевой писчей бумаги заполняются строками, сплетёнными в рифму одна за другой. Уже порядком пьян. Коньяк. Вино меня не берёт. Когда хочу напиться, начинаю с высоких градусов. Алкоголь позволяет достичь изменённого состояния сознания, и тогда пишутся стихи. Будучи трезвым, я становлюсь скудоумным, мой источник бесплодный высыхает, как лужа в зной. Ни строки не рождается. А сейчас, не чудо ли, слова льются и вяжется красивый узор с высоким смыслом. Входит Пётр. Не обращая внимания на него, пишу. Он садится рядом, подвинув стул. — Хочешь покурить? Он кладёт мне на плечо руку с зажжёной самокруткой из белой бумаги и приставляет её к моим губам. Беру её и затягиваюсь, отложив ручку. Мы по очереди курим. Очертания предметов то тают, то становятся резкими. — Вот где наш свет, — Валентин садится рядом с Петром. Курим втроём. Потом, кажется, мы с Петром целуемся, я не уверен. Помню его горячий жадный влажный рот, руку на своей щеке. А в следующее мгновение обнаруживаю, что я один. Не верю своим глазам, ощупываю сиденье стула, там никого. Возвращаюсь к стихам. Утром осознаю себя на кровати. Смотрю в белый потолок. Знакомый потолок. Рядом Игорь. С другой стороны Пётр, за ним Валентин. Свальный грех, как сказал бы он. Все спят, значит, раннее утро. В комнате свежо. Пётр на ночь открывает форточку на кухне. Мне тепло, но плечи чувствуют прохладу. Я раздет до трусов. Значит, заснул за столом в кабинете. Кто тащил, кто раздевал? Пётр. Прислушиваюсь к ощущениям своего тела. Цела честь моя мужская, если она, конечно, там, где я думаю. Хочется отлить, но прежде, чем перелезть через Игоря, смотрю на него, задерживаясь взглядом на губах, ключицах, сосках. Медленно стягиваю простыню вниз, обнажая его впалый живот с ямкой пупка. Потом ещё ниже. Он в светло-серых трусах. Выпуклость под ними манит. Хочется положить ладонь на неё и сжать, но нет, хочу отлить. Перекидываю ногу через Игоря и замираю над ним. Он смотрит на меня ясными глазами. Как неловко. В какой момент разбудил его? Поспешно слезаю и иду в ванную. Вернувшись после душа, обнаруживаю их ещё спящими. Забираюсь к ним. Лежу, тихонько трогаю губами волосы Игоря и пытаюсь вспомнить хоть строчку из вчерашнего. Ничего. Ни словечка. Я трезв, а значит, муза покинула меня до следующего раза. Представляю картину из прошедшей ночи: Пётр стоит у стола. Одна рука в кармане брюк, в другой мои листы. Он читает, хмыкает, бросает взгляд на спящее тело, опять читает. Подходит Валентин, читает сзади из-за его плеча. Брови его поднимаются чуть. — Однако, недурственно. — Бедный мальчик, — это Пётр. — Отчего же? — Валентин. — Ну как? Такая страсть… — Да это же хорошо. Душа всё время на подъёме, сердчишко колотится то и дело… Мне и хорошо, и досадно. Ещё я знаю, Пётр открыл ключиком ящик стола и сложил туда мой вчерашний поэтический труд. Он сам мне дал в своё время этот ключик, что сейчас лежит в шкатулке на подоконнике. В том же ящике я храню свой дневник. «Моей» не нужно знать о другой стороне моей жизни. Для неё я примерный муж, верный и спокойный, как скала. Она не смеет задавать вопросов. Знает, нельзя давить и быть душной, я не дорожу женщинами. Удобная жена. А я удобный муж.