Мутные годы: Богема. Сублимация

Валентин сидит за кухонным столом и пишет на листке закорючки, зажав сигарету в зубах. Время от времени он закрывает глаза и мычит свою мелодию, махая ручкой в воздухе. Потом опять записывает ноты. Совершив несколько раз такую процедуру, он убегает к роялю с черновиком, и до нас доносятся звуки его очередного опуса. Валентин работает в филармонии, а в свободное время играет в оркестре, для которого и пишет музыку. Сегодня у него концерт. Пётр собирается с ним. Нарядные и солидные они стоят в холле. - Умоляю тебя, проследи, чтобы Игорь поел, - говорит мне Пётр, - а то он так и убежит голодным на репетицию. - О да, всенепременно, - отвечаю я и держу перед собой руку с выставленным средним пальцем. - Безбожник, - Пётр качает головой, и они выходят. Игорь прошмыгивает в ванную. Я иду убирать постель. Ненавижу незаправленные постели. От них халатное, расслабленное, ленивое настроение и атмосфера хаоса, неряшливости и неблагополучия. По уму надо бы вытряхнуть простыню над ванной, но она занята Игорем, поэтому просто расправляю все складки и накрываю постель верхней простыней, которая служит одеялом. Потом ложусь на неё и думаю. Объект моих дум что-то долго плещется сегодня. Вспоминаю милые кости и удивляюсь, ведь он совсем мне не понравился в первую встречу. Худой, мелкий, рот от уха до уха, эта дурацкая манера улыбаться, когда видно всё до гланд, а руки, боги, запястья тощие, как у девчонки, двумя пальцами можно обхватить. Я тогда подумал: "Дурачок какой-то, улыбается всё время. Слово скажет и улыбается, никак рот свой собрать не может". И ещё мне стала совершенно очевидна голубизна его, нет, не глаз, разумеется. Я не то чтобы гомофоб, вполне толерантен, но к собственному сведению принял. Что касается этого красивого цвета, то между нами четверыми существует негласный, но исполняемый легитимный закон "Не говори, не спрашивай". Потому я не интересуюсь их личной жизнью, они - моей. Да и совсем не интересуюсь их делами, проблемами, радостями. Они считают меня разбалованным эгоистом-пофигистом. А я не хотел врастать в них. Они просто случились в определенный период моей жизни. Просто спутники на время. Потом наши пути разойдутся. Да, я так обманывал себя. Попытка уберечь сердце от ран, а душу от боли в преддверии будущих потерь. Они неизбежны. Я говорил себе, что это мимолётное увлечение, способ развеяться, даже просто игра, где я сторонний равнодушный наблюдатель, снисходительно позволяющий игрокам считать, что нахожусь с ними в команде. Где-то и в чём-то я вёл себя как сноб, но при этом почти ежедневно шёл к ним, входя неторопливо, волновался за Игоря, скрывая это за равнодушной маской, бывал тронут заботой Петра обо всех, но сохранял бесстрастие, уважал Валентина, но молчал. И был готов помогать им всеми имеющимися ресурсами. Неужели врос? Неужели они уже не случайные спутники? Как жаль, ведь расставание неизбежно. Ничто не вечно. Люди смертны. И мне будет больно. От мыслей отвлекаюсь шорохом. Игорь. Что-то в нём появилось, в глазах, в облике, что я моментально встаю с постели. Какая-то отчаянная решимость, что возникает, когда терять нечего, когда на краю пропасти и шагнуть назад нельзя. И я вдруг понимаю, почему он так долго был в ванной. Он знал, что Валентин с Петром уйдут. Он подходит к кровати медленно, пару раз зыркая на меня и кусая губы, наверно, чтобы удержать их и не дать разъехаться. На нём короткий серо-голубой махровый халат с вышитым вензелем - подарок Петра. Костлявые коленки торчат, тощие ноги вызывают ассоциации с гусёнком. В вырезе халата резкие угловатые ключицы. Он одной рукой теребит подол, другой придерживает полы на груди, чтобы не распахивались. И смотрит с некоторым вызовом, призванным скрыть растерянность. Подхожу к нему и смотрю в глаза. Перевожу взгляд на губы. Прежде я иногда думал, как с ним целоваться, ведь у него большой рот, который всегда улыбается. Его губы оказались мягкими, а рот внутри тёплым и свежим. Язык испуганно ускользает, пока я терзаю губы. Халат спадает с острых плеч. Снова кости. Провожу ладонями по бокам, под пальцами рёбра. Лучше уложить его, он дрожит. Вытягивается на постели и смотрит испуганно, беззащитный и хрупкий. Целую шею, провожу языком по ямке между ключицами, облизываю соски. Он лишь вжимается пальцами в постель. Его реакции настораживают, уж не девственник ли? Не может быть. Мыслю стереотипами: в актёрской среде, да ещё гомосексуальной, к тому же не урод. Останавливаю себя: при чём тут актёрская среда, есть ведь высказывание "женщина может остаться честной даже в солдатской казарме". Живот его подрагивает. Спускаюсь ниже. На лобке оставлен задорный русый завиток. Кожа вокруг раздражена от бритвы. Мягкий небольшой член лежит на сморщенных яичках. Кажется, Игорь волнуется больше положенного. Недавно я воображал, какой он в постели, как отдаётся. Он искренний в постели, не в пример тем брёвнам, что лежат и показывают свою гордость - единственную "эрогенную зону", нажмёшь на эту строго определённую кнопку, они звучат и шевелятся. С Игорем я понял выражение "играть на теле любимого, как на музыкальном инструменте". Он звучал весь, реагировал на каждое прикосновение. Единственное - не кричал, лишь деликатно ахал, охал, стонал, закусив губу, почему-то сдерживался. Правда, нам не сразу удалось найти понимание, чтобы совпасть, как детали на изометрическом чертеже. Как музыкант настраивает незнакомый инструмент под себя, знакомится с ним, так и я изучал его тело, чтобы найти правильные движения, нужный ритм и темп. Делал ошибки - причинял ему боль. Он выгибался, кусая свою ладонь. Я недоумевал: так хорошо или очень больно? Оказывалось, второе, я спешно исправлялся. И всё это молча. Почему, не знаю. Боялись нарушить пыльную уютную тишину? Понимали друг друга так, что слова были лишними? Возможно. Секс сближает, как ничто другое. Быстро, резко, бескомпромиссно, взламывая все зоны разом, интимную, личную и прочие. Можно годами ходить вокруг да около и хороводиться, отвешивать поклоны и реверансы и не продвинуться ни на йоту. А стоит переспать и всё, преграды исчезли. Секс - самая сильная форма близости из физических. Когда вернулись Пётр с Валентином, я уже сидел на кухне и курил. Игорь был в ванной. Ценители музыки прошли ко мне и, с шумом отодвигая стулья, начали рассаживаться, переполненные эмоциями, впечатлениями и готовые поделиться ими с окружающим миром, даже вопреки желанию мира. Вошёл, чуть прихрамывая, Игорь в том же халате и направился к углу длинного стола с плитой, мойкой и прочей кухонной амуницией, где стоял графин с водой. - Что с твоей ногой?! - воскликнул Пётр и слова замерли у него на языке. Он повернулся ко мне. Я смотрел на него, прищурившись, сквозь дым, который выпускал перед собой, как призрачную пелену, едва ли способную отделить меня от Петра и защитить от его негодования. - Я ведь просил тебя проследить за ним, а ты что? - яростно зашептал он мне, пока Игорь пил воду. Мы сели ужинать. За столом возникла неловкость. Не тягостная, что давит, а когда просто неловко разговаривать. Мы с Игорем избегали смотреть друг на друга. Валентин с индифферентным лицом флегматично ел, ни на кого не глядя. Лишь Пётр бросал взгляды на нас. После ужина хотел ехать домой. Просто сегодня не смог бы заснуть рядом с Игорем, когда за спиной Пётр, как дуэнья. Игорь уехал на репетицию. Валентин ушёл в комнату. Я тоже поднялся, собираясь идти. - Подожди, - Пётр остановил меня, - присядь, успеешь. Я нехотя сел на стул обратно. Он достал из лежавшей на подоконнике пачки сигарету, сунул в рот, подтолкнул пачку мне. Мы молча курили. Я думал о том, что сейчас делает Игорь и почему мне не приходило в голову побывать хотя бы на одном его представлении. - Знаешь, почему Игорь такой? - Болезненно худой? - Да. - Почему? Тяжёлое детство? Деревянные игрушки? Коими лупили его братья и сёстры, и не давали есть? Мы оба смеёмся. - Да. Это тоже. Отчим избивал. Он знаешь как первое время шарахался от меня! Протягиваю руку, чтобы поправить волосы, а он как отпрянет. И самому стыдно, краснеет до слёз. Ты же знаешь, какой он застенчивый. - Как же он актёрствует с этим? - А он вопреки. Лечится. Назло иррациональному стыду выходит на сцену. Видел бы ты, как он играет! Как преображается! Это уже не наш милый Игорёк, это... это Титан! - Пётр показал сжатый могучий кулак. Я подумал, что Титан и Игорёк как-то не вяжутся. И уж тем более кулак Петра не образ субтильного Игоря. Но идея понятна. Я знаю теперь, каков он в постели. Да, такой Игорь может быть Титаном на сцене.