Мутные годы: Богема. Сублимация

Валентин принёс травы. Мы сидим на кухне с Петром. Он крутит её. Тогда не было бонгов, а бывшие в ходу водники мы не использовали, бодяжили с табаком, а то и чистоганом, как америкосовские школьники. Просто обыкновенный косяк. Для меня был приемлем лишь этот вариант, не признавал всяких приспособлений, созданных, чтобы словить приход. Это не являлось самоцелью. Был важен процесс и компания. Пётр занят делом, но про своё не забывает: — Будешь позировать мне? — Голым? — Можешь одетым, — взглянул лукаво. — Ни голым, ни одетым. Я не Игорь. Терпения не хватит. Он много рисовал меня тогда — карандаш, уголь, сангина. Умел запросто выхватить черты, когда мы сидели курили, болтали, пили. Я так не мог. Перфекционизм не позволял. Мои рисунки — строгие чертежи. Мои инструменты — линейка и циркуль, чёрный маркер, изредка чёрная тушь и абстракция. А он был настоящим художником, рисовал на коленке, на весу, приложив клочок бумаги к стене, неважно — на белом проступал образ. Иные рисунки дарил мне. Они лежали дома на столе, потом я собирал их и отвозил матери, она хранила такие вещи, некоторые оформляла в багет. Пётр ценил мою внешность как художник, но я, будучи практичным человеком, не понимал смысла в многочасовом позировании, когда можно при желании заказать фотосессию у дорогого фотографа. Да, можно возразить, что фото недолговечно, а масло на холсте на века, но я не стремился оставить о себе память. Какой смысл, если тела уже нет в этом мире? Мы курили и молчали. Валентин играл в комнате. Игорь уехал к себе. Надо сказать, курили мы редко, когда вдруг вливалось в атмосферу ленивое, тягучее настроение, то ли солнце слишком перегревало город, то ли силы были выкачаны творчеством. И только в своём тесном кружке, внутри семьи. Не понимал этой богемной омерзительной привычки накуриваться на вечеринках толпой, а то и ширяться. Бывал несколько раз на таких, что современным языком назвали бы вписками. И оставалось после этого чувство отвращения, брезгливости и презрения, ничего хорошего. Рублёво-Успенское шоссе, загородный дом довольно известного актёра, что почти вышел в тираж, но делает вид, что держится в обойме. Полно праздношатающихся халявщиков, прихлебателей, юных звездунов и звездошлюшек с наполеоновскими амбициями. Актёрская публика, мелкий шоубиз и около того: ассистенты режиссёров, кастинг-директора и даже бригадиры по массовке. Пётр показывал мне как-то персонал, что трётся всегда рядом с киношниками. Единственное, что объединяет всех, довольно молодой возраст и, видимо, любовь к халяве. Тут же от дверей бросается в глаза на коричневом честерфилде яркий вьюноша в «Ямамото» с дерзким лицом. Он кидает на нас быстрый взгляд и продолжает делать дорожку на столике. — Какой раз вижу его, постоянно с коксом, — шепчет мне Игорь. Мы проходим дальше. Хайпанул, говоря современным языком, понимаю я из объяснений Игоря и вспоминаю этого парня, пару лет назад он был у всех на устах. — Хочет повторить былой успех, но типаж не в стриме. Он выжимает себя, лишь бы опять подняться, — тихонько рассказывает Игорь. Да, это понятно, на кокаине он как заводной зайчик. Мы подходим к владельцу дома и вечеринки. Стареющий мужчина с ёжиком осветлённых платиновых волос, голубые линзы, чёрная шёлковая водолазка, чёрные джинсы, на ногах то, что я называю гламурными берцами. Престарелый милитари-эльф. Остатки былой красоты и попытки молодиться не способны прикрыть обвисающую кожу на щеках, дряблую шею, наметившийся живот. Когда он пожимает нам руки и обнимается с Петром, я замечаю возрастные пятна на кистях. — Молодёжь, веселитесь, — он улыбается нам с Игорем, — мой дом в вашем распоряжении, — гостеприимно поводит рукой. Взгляды, которые он кидает на нас, заставляют сомневаться в его заявленной в обществе ориентации. Валентин с Петром остаются с ним, мы уходим с Игорем. Весь первый этаж — огромная гостиная. Удерживают перекрытия колонны. Излюбленный многими ампир. А как же иначе, солидный человек. Только странно, что в передней части гостиной у входа кабинетная мебель. Пока вечеринка только началась, все ведут себя, как на светском рауте. Официанты, шампанское, шоколадное фондю на столах. Уступка формату мероприятия — коктейльные платья девушек и строгий гламур мужчин. Все приличные люди. То ли ещё будет через тройку часов. Мы с Игорем пьём в баре. Наркотики меня не интересуют. Игоря, как я понял впоследствии, тоже. Мы пьём и болтаем. Постепенно незаметно меняется фон и атмосфера. Музыка становится громче и ритмичнее, чаще звучит женский смех, освещение приглушается, диваны заполняются парами, группками, везде, куда ни кинь взгляд, алкоголь-коктейли, шампанское. В баре тоже коктейли и более тяжёлые напитки. Вижу, что действительно все гости, за редким исключением, довольно молодые, до тридцати лет. Есть совсем юные лица, едва совершеннолетние. Девочки, мальчики. Цели напиться у меня нет, только добиться лёгкой затуманенности сознания. Игорь сидит с коктейлем. Тогда я был ещё почти равнодушен к нему, потому не замечаю ни трубочки у него между губ, ни длинных пальцев, оглаживающих край бокала. А вокруг растёт градус свободы. Танцуют стихийные пары, тесно вжимаясь друг в друга. Хохочут пьяные женщины. Тянет знакомым запахом травы так сильно, будто центнер её подожгли газовой горелкой в аэротрубе. К нам подходят Пётр с Валентином. — Ну что, дальше будет только грязнее, — говорит Валентин. — Поедем домой? Мы пробираемся сквозь людские тела, пока вертикальные, к выходу. Хозяин дома сидит расслабленно, откинув голову на спинку, на том же диване, что пару часов назад тот молодой актёр. Рядом девушка в серебряном коротком платье ловко орудует на столике кредиткой. Пётр подходит попрощаться. Эльф едва поднимает руку, слабо тискает запястье Петра, и рука вновь бессильно падает. Удручающее зрелище. Человек собрал вокруг себя вроде как подающую надежды молодёжь, чтобы напитаться энергией молодости, в окружении юных накидаться чем-нибудь, чтобы сдохнуть от сердечного приступа в ореоле благодетеля.