Мутные годы: Богема. Сублимация

Иногда я думал, есть ли будущее у нас с Игорем. Наши чувства были взаимны и цвели буйным цветом. Но что дальше? Я женат и разводиться не намерен. Неужели то тонкое и трепетное, что происходило между нами, сведётся к банальным свиданиям втайне от моей жены? А сами свидания постепенно утратят ореол романтики и станут способом скинуть напряжение, как выражаются обычно? Игорь получит сомнительную честь встречаться с женатым мужчиной, а я буду тривиальным изменником, который к тому же изменяет жене не с женщиной, а с мужчиной, непонятно ещё, что больнее и обиднее для неё. А если бы между нами не стоял мой брак? Мы могли бы жить с Игорем вместе. И тут начинал сомневаться. Ну не верил я в гейское счастье. Приводил все доводы «за», но не верил. Где-то глубоко в подсознании жила твёрдая уверенность, что двое мужчин не могут быть вместе как пара. Рано или поздно что-то произойдёт, мирный разрыв ли, драма, а то и трагедия. Не верил в любовь, мирное сосуществование долгие годы и спокойную старость однополой пары. Сама полигамность мужчины противоречит этому. В традиционных отношениях, да ещё скреплённых официальным браком, моногамная сущность женщины сдерживает мужчину. А если в паре оба мужчины, то ничто не мешает им пойти вразнос. А потому в моём представлении гейского счастья всё сводилось к сексу, пока не приелось, а затем поиску новых партнёров. Не этого хотел для нас с Игорем. И потому был сдержан с ним. Хотя мог бы позвать его за собой и он бы пошёл. Соблазн был велик. Схватить, утащить и не выпускать. И никакие няньки в лице Петра не достали бы нас. Если бы мои чувства к нему сводились лишь к желанию, так бы и поступил. Почему нет? Развлечься, если есть подходящий партнёр. Но то, что я испытывал, пугало меня возможной зависимостью. Я захотел его всего, без остатка. Хотел забрать в свою жизнь. Если надо, посадить в клетку. Я опасался такой одержимости и сохранял дистанцию. Мне бы в Древнюю Грецию, быть последователем учения о платонической любви. Возможно, Игорь обижался, скорее всего. Все эти мысли мучили меня, и я пил. Тот период запомнился каким-то мутным туманом: алкоголь и Игорь, Игорь и алкоголь. Сегодня я в очередной раз напился и заснул. А перед этим накропал стишков. Проснулся с двумя острыми желаниями: попить и отлить. Налил из графина воды в стакан, Пётр всегда ставил их на ночь на тумбочку с нашей с Игорем стороны. Потом заметил, что был на кровати один. Значит, Игорь ещё не вернулся из театра. Пётр с Валентином, видимо, ещё сидят на кухне. Обычно ночью Пётр работал: если мы не оставались ночевать, то в комнате, а если мы спали, то на кухне, чтобы не включать освещение и не беспокоить нас. Пошёл в туалет, решив потом заглянуть на кухню. Но когда из туалета направился на кухню, невольно остановился в коридоре. У Петра была ещё одна комната, которая не использовалась. Я полагал, что это запасник для его законченных работ, где-то же он должен был их хранить, он много писал. Эта комната обычно была заперта. А тут из-под неплотно прикрытой двери виднелась полоска мутного розоватого света. Неужели Пётр работает там? Я шагнул к двери и аккуратно приоткрыл её, чтобы не отвлекать его, если он занят. Увиденное словно ударило меня по всем органам чувств. Комната тонула в неверном розовом свете ночника. Широкая двуспальная кровать. На ней двое. Переплетённые тела. Шумное дыхание. Звуки смачных шлепков влажной кожи. Короткие отрывистые и долгие сдавленные стоны. Пётр снизу на спине с пошлейшим образом раздвинутыми ногами, одна задрана вверх, на плечо Валентина — а сверху был именно он — другая обхватывала его за поясницу. Валентин совершал сильные и такие глубокие толчки, что лежащее под ним большое тело Петра постепенно скользило по постели. Я, как заворожённый, следил за руками Петра. В ритм движениям он беспомощно хватался то за простыню, то за спинку кровати, то за плечи Валентина, чьё сдавленное рычание сквозь зубы являлось предфинальным. Пётр выгибался, уже открыто стонал, запрокинув голову назад. Руки его спонтанно гуляли по простыне, комкая её. Голова начала свисать с края кровати от толчков любовника и билась о деревянный борт. Пахло кожей, спермой, нотками пота, искусственно-слащавым чем-то — смазкой. Шокированный, сбитый с ног букетом чувств и запахов, я едва дышал от волнения и стыда. Словно подглядел за сексом родителей. И в этот момент, как в замедленной съёмке, рука Валентина схватила Петра за горло. Этого я не мог выдержать и малодушно сбежал. И так увидел слишком много. Бросился на постель и лежал с колотившимся сердцем, охваченный внезапным жаром стыдливости и возбуждения. Они потом ходили в коридоре, сидели на кухне. Пришли спать примерно через час. Во рту пересохло, но никакая сила не могла заставить меня встать и попить. Упорно притворяясь спящим, слышал их шёпот, торопливый поцелуй и шуршание ткани. Они легли, кровать чуть прогнулась, потом раздался треск резинки нижнего белья. — Мы же договорились, — быстро прошептал Пётр. После этого последовал слишкий громкий шлепок по коже. Они тут же замерли, видимо, решив, что могли разбудить меня. Я лежал, изо всех сил кусая губы, чтобы не засмеяться. Как обжимающиеся школьники, думал, неужели не насытились друг другом в тайной комнате? Значит, они постоянно проделывали это всё в постели, а я, вечно полупьяный, ничего не замечал и только спал? Пётр наутро был с платочком на шее, на манер техасских ковбоев. Хлопчатобумажный красный платок с белым орнаментом плотно обхватывал его шею, надёжно пряча то, что он хотел скрыть от нас с Игорем. — Горло болит, — объяснил он хрипловатым голосом, нарезая хлеб к завтраку, — продуло, верно, сидел вчера долго у открытой форточки. Ты хорошо спал? — Да… как убитый, — я нервно засмеялся, глядя в чашку. — Надо поменьше пить, а то голова болит. Изображая недомогание, избегал смотреть на него. Мешал чай ложечкой, ломал кусочки хлеба, чувствуя на себе его взгляд. Мне было крайне неловко, но уйти без видимой причины тоже не мог. Игорь, пришедший под утро, спал. Валентин вышел из душа, сходил одеться в комнату и присоединился к нам. Я украдкой поглядывал на них. Странное чувство, когда ты знаешь то, чего не знал прежде. А они думают, ты не знаешь. Ты смотришь на них под другим углом, будто сняли вуаль с привычного бытия, мир открылся с другой стороны, он не то чтобы стал ярче, но стал жёстче. Я заметил лукавый долгий взгляд Валентина, адресованный Петру, уголок его рта дёрнулся, но он сдержал улыбку, из-за чего шевельнулись желваки на челюстях. Любовники. Пётр слегка порозовел, столкнувшись со мной глазами. Я сразу же уставился в свою чашку, чувствуя, как загорается лицо. Молчание становилось невыносимым, но и прервать его казалось сродни подвигу. В сгустившемся воздухе происходило движение — взоры скрещивались, сходились на мне, мимика их была ощутима физически. Мне было больно. Какая же легкость наполняла наше общение прежде, до прошедшей ночи. Знание их тайны теперь тяготило меня. Это было не разочарование, но болезненная утрата иллюзий. Раньше было проще, чище, легче. Мы друзья. Мы семья. А сейчас? Любовники. Любовники.