Мутные годы: Богема. Сублимация

— Художник должен страдать, — заявлял Пётр, — он не только должен быть голодным, как говорит наш Игорёк, он ещё должен страдать душевно. Если его раздирают противоречия, несовместимые с жизнью, он будет творить так, что у зрителя сможет вот здесь, — он схватил меня за рубашку на груди и сжал ткань в комок, — вырвать кусок плоти. — Знаешь, как я писал, когда страдал по Вале? О, это были картины, написанные кровью в самом высоком смысле этого слова! Я выставлялся, обо мне кричали журналы, меня знала вся творческая Москва. Это с тех ещё пор остались кое-какие связи. И, знаешь, несмотря на славу тех лет, ни за что не хотел бы променять своё нынешнее бытие. Тогда я был молод, глуп и тщеславен. Меня грела эта шумиха. Но как же я страдал, ты бы только знал! Я был влюблён в Валю, безнадёжно. А он женат. Он мой друг. Как бы я посмел? Даже старался не пить с ним, чтобы не сболтнуть лишнего. Сейчас не пишу шедевров, ты сам видел, спокойные портреты с натуры, мирные пейзажи, сплошь пастораль и рай на земле, но мне и не нужно. Зато Валя рядом, вы с Игорем, о большем не прошу. — Но мы не будем рядом вечно… — осторожно сказал я, — более того… Он посмотрел на меня долгим взглядом. — Знаешь, иногда лучше не думать о том, что будет завтра. Довольствоваться тем, что есть сегодня. Наслаждаться своим счастьем, не тратить время на терзания о грядущем. Зачем омрачать свой день размышлениями о потерях и разлуке, если, возможно, нам и так немного осталось быть вместе? Мы разговаривали уже после его, если можно так выразиться, coming out. Мы с ним завтракали. Валентина не было дома. Игорь спал. — Ты ведь всё знаешь? — спросил он внезапно, отложив нож, которым намазывал масло на хлеб. Я замер с полной чашкой чая в руке. Аккуратно поставил её на блюдце, чтобы не расплескать, собрал лицо, потом уточнил, догадываясь об ответе: — Что всё? — О нас с Валей. — Он смотрел в глаза, и от его взгляда мне стало неловко. Что я мог сказать, если моя дурацкая привычка краснеть выдала меня с головой? — Знаю, — потому ответил просто. — Вот и хорошо. — Он удовлетворённо улыбнулся и снова взялся за нож. После этого он не говорил на эту тему до того дня, когда вдруг завёл разговор о страданиях. — Ты долго был влюблён без взаимности? — спросил я, чтобы сменить тональность. — Ох, долго. И до сих пор бы ничего не изменилось, если бы не он сам. Заметил, сказал, мои взгляды исподтишка и горестные вздохи. Ну и… и… — он замялся, слегка розовея. Тут Игорь прошлёпал босыми ногами в коридоре. — Игорёк, ты босиком? Пол холодный, окно ведь открыто, — Пётр охотно отвлёкся на него, скрывая смущение. Я тоже обрадовался Игорю, он появился вовремя. Подошёл к дверному проёму, осветил нас своей чудесной улыбкой от уха до уха и направился в ванную. Днём Игорь писал за кухонным столом свою роль и реплики партнёров. Он делал это для развлечения по моей просьбе. Мне нравилось смотреть, как он пишет левой рукой. С грамматикой Игорь не очень дружил, поэтому мы с ним потом расставляли запятые и исправляли ошибки. "Сирил пообещал заехать, но не уточнил когда», — было написано крупным почерком с ползущими вверх буквами. — Чует моё сердце, здесь должна быть запятая, — сказал я, размышляя над предложением. Игорь послушно поставил запятую. Как раз пришёл Валентин, выложил покупки на край стола и заметил расставленные нами знаки препинания. — Мальчик мой, твоё сердце обманывает тебя. Здесь нет и быть не может запятой. — Неужели? — не поверил ему. — Здесь же пауза. — Мальчик, ты волен делать паузы, где тебе подсказывает твоё чувство прекрасного, но то не значит, что правила русского языка последуют за тобой. — Не верю. Валентин усмехнулся. — Игорёк, смело вычёркивай запятую. Верь мне, а не этому вольнодумцу. Игорь виновато посмотрел на меня и зачеркнул её. — А как ты это объяснишь? — озадаченный, обратился к Валентину. — Придаточная часть предложения выражена только союзом, — с торжеством на лице ответил он. — Ого, впервые слышу о таком! — А нечего было на камчатке играть в морской бой. — Я сидел за первой партой. — О, это меняет дело. Значит, крутился во все стороны, как флюгер. Я предпочёл промолчать, не мог же в самом деле жаловаться на учителя, что он не уделял должного внимания теории, и меня выручали только любовь к русскому языку и лингвистическое чутьё. Игорь между тем продолжал писать. Его левая рука была диковинно закручена над листом бумаги. Писал он строчки сверху, а не снизу, как праворукие, и ручку удерживал в пальцах совершенно невообразимым способом, будто вчера научился письму, а до этого тонких вещей не брал в руки. Инвалид каллиграфии, невольно подумалось мне при виде этого странного, завораживающего действа. Подошёл Пётр и тоже засмотрелся. Игорь поднял голову и с улыбкой, блестя глазами, обвёл всех нас взглядом, как ребёнок, гордый своими достижениями. Пётр положил ладонь ему на макушку и погладил. После этого они с Валентином взялись готовить обед. Я наблюдал за ними. Как же прежде ускользали от меня эта нежность в коротких фразах, коими любовники обменивались, занимаясь повседневными делами, эти быстрые взоры и лёгкие улыбки? Валентин, суровый флегматичный Валентин, будто невзначай касался Петра, то его запястья, то плеча, а то и, к моему жаркому удивлению, бедра. Он умело флиртовал, вызывая смущённую, счастливую улыбку у Петра и кокетливые взгляды из-под ресниц. Эта тонкая любовная игра поразила меня. И в один момент Валентин обернулся ко мне и насмешливо улыбнулся. Я невольно вспыхнул и опустил глаза, с удвоенным вниманием глядя на лист с текстом, что старательно выводил Игорь. Но перед глазами стояла иная картина. Нежность и трепетность в отношениях любовников глубоко впечатлили меня. Они вместе немало лет, но до сих пор сохранили то тонкое и ускользающее, что зовут любовью. Когда через день я вновь пришёл к ним, Пётр встретил меня с тем самым красным с белым орнаментом платком на шее. Отведя взгляд, я принялся разуваться. Пётр понял, что я понял, и ушёл на кухню, преувеличенно громко спрашивая оттуда меня, буду ли есть. Ответив, что буду, пошёл в ванную, вымыл руки и направился на кухню. Пётр, высокий и крупный, порхал бабочкой, доставая тарелки и приборы. Я сел за стол и, глядя на него, невольно думал, что очень привык к ним. Ем то, что готовит Пётр, и не сомневаюсь. Моя брезгливость, к сожалению, доставляла мне много страданий. Поэтому некоторая ремиссия несказанно радовала. Я спокойно ел стряпню и Петра, и Валентина, мылся в их ванне, не озадачиваясь лишними мыслями, спал с ними в одной постели. Мог ли прежде помыслить о таком, чтобы жить с троими, в сущности посторонними мне мужчинами, спать с ними вповалку и не волноваться о гигиеничности подобного? Вероятно, эти люди неким чудесным образом оказались на моей частоте, моими, что я не воспринимал их как чужих, посторонних, чуждых, грязных. Но и сами по себе они были опрятными. Пётр, который никогда не был женат, следил за собой не хуже женатого Валентина. Он ходил дома обычно в серых брюках и белой или светло-голубой рубашке. Когда писал, надевал свободную светлую футболку навыпуск, испещрённую пятнами краски, и свободные светло-бежевые штаны на резинке. Начиная значимую для него вещь, он облачался в бывшую когда-то белоснежной «счастливую» рубашку с накладными карманами с клапанами на груди. Как только я замечал на нём эту рубашку, знал, что теперь он не будет спать, будет писать, будет мрачным и станет пить. Он очень переживал, когда не получалось так, как видел он. Сидел на кухне за столом, обхватив голову руками, перед ним обычно стояла початая бутылка красного вина, к которой он то и дело прикладывался. Потом он шёл, иногда сшибая дверные косяки, и начинал яростно подчищать холст. Свежая краска чуть пахла и собиралась комками под мастихином. Резкими движениями он вытирал её об холщовую жесткую тряпку, снова соскребал, снова вытирал. Затем бросал мастихин с грохотом на подоконник и принимался быстро мешать краски на белой фарфоровой тарелке, что служила ему палитрой, которую он поспешно очищал тряпкой от предыдущих пёстрых неопрятных мазков краски. Он выдавливал из тюбиков сочные, аппетитные цветные комочки по ведомой только ему схеме и короткими движениями кисти сливал края двух соседних красочных лепёшек, создавая новый цвет. Бросал кисть, хватал другую, быстро взбивал ещё один оттенок и так по кругу и в белом, чистом пока центре тарелки. Все действия были отработанными за много лет, он не ошибался, брал нужную кисть из множества испачканных и быстро наносил мазки на подчищенный холст. К своим кистям Пётр относился трепетно, промывал их в льняном масле и мыл с мылом. Растворителями не пользовался принципиально. — Вы бережёте моё здоровье, — говорил он. — Не хочу вас травить химией. Он рассказывал, что когда был довольно беден в молодости, то покупал уайт-спирит для кистей и дешевое тогда подсолнечное масло, которое в те времена было натуральным нерафинированным. — У меня мастерская всегда пахла жареными семечками. Знаешь, как здорово пахнет настоящее подсолнечное масло, густое такое, золотистое, не эта прозрачная вода, что продаётся сейчас! — Может, тебе купить оливковое, — говорил я в шутку. — Нет, я не буржуй, — смеясь, отмахивался Пётр, — мне и льняного за глаза хватает. Он очень много работал. Ещё в начале нашего знакомства я подарил ему дорогой набор колонковых кистей с деревянными красно-лаковыми ручками и латунными обоймами в футляре. Он сказал, что станет брать их по одной, начиная новую картину, пока все кисти не будут у него в работе. Так вот, через месяц с небольшим он пользовался всеми пятью кистями. Довольно редко у него бывали начаты две картины. Чаще всего он упорно работал над одной. Когда он загорался новой идеей, то дневал и ночевал с ней, глаза фанатично блестели, он весь уходил в неё. В такие дни мы оставались предоставлены сами себе, как сироты. — Мальчики, вы приготовьте себе что-нибудь покушать, — виновато улыбался Пётр, заглядывая на кухню, и опять убегал к мольберту. А мы с Игорем химичили у плиты. Что он не умел готовить, что я. Мы варили пресный суп, пекли горелые блинчики и жарили вкусную яичницу. Потом приходил Валентин и сам брался за обед. — Где же ваши умелые ручки? — иронизировал он, успевая крутиться между плитой, на которой шипело и шкворчало, и столом, где на доске и тарелках лежали нарезанные овощи и ждали своего звёздного вступления в состав блюда.