Мутные годы: Богема. Сублимация

После обеда Пётр засобирался. — Я навещу Витю. Пойдёшь со мной? — Кто сей Витя? — Знакомый один, неплохой человек, художник, только пьёт сейчас по-чёрному. Мы хотели идти вдвоём, но пришёл Валентин, узнал, куда мы, и тоже собрался с нами. Позднее я понял, что так он проявлял заботу о Петре. Мы зашли в продуктовый. Пётр купил бутылку недорогого вина и продукты, причём я обратил внимание, не закуску, а то, что можно приготовить: тушёнку, макароны, овощи. Виктор оказался красивым харизматичным мужчиной лет сорока пяти, внешне Герберт фон Караян в молодости. Ещё не обрюзгший, не расплывшийся, но уже со следами запоя на лице. Покрасневшие склеры, набрякшие мешки под глазами. Опухший и небритый, в спортивных штанах и джинсовой рубашке нараспашку, накинутой поверх светлой футболки, он встретил нас радостными возгласами и обнялся с каждым, обдавая запахом перегара. — Не разувайтесь, у меня немыто, — махнул он рукой в сторону кухни. Вопреки моим опасениям, слишком грязно не было, но печать запущенности лежала на всем. Пыль на подоконнике, уже несвежий стол с остатками, похоже, вчерашней трапезы, несколько пустых бутылок из-под вина и одна водочная под стулом. — Простите за беспорядок, — улыбнулся он, — ко мне Оксана Петровна заходит убираться раз в неделю. На днях должна прийти. — Не волнуйся, Витя, мы люди не гордые, — успокоил его Пётр, оглядываясь в поисках стула. — А пойдёмте в комнату, — спохватился хозяин, заметив, что стульев на всех не хватит. Мы прошли в довольно пустую комнату, которая служила мастерской, как у Петра. Диван у стены оказался современным, несколько кресел с деревянными ножками и исцарапанными подлокотниками — советскими, журнальный столик с лакированной серо-коричневой столешницей — импорт также советского периода. Всё остальное пространство занимали готовые картины и начатые холсты. На полу, прислонённые к стенам, столику, ножкам кресел, батарее. На стенах висели несколько пейзажей в шишкинском стиле. На широком подоконнике стоял маленький натюрморт, похожий по колориту на жостовские подносы, обрамлённый в запылённую тяжёлую золоченую раму. Пол был паркетным, но в гораздо худшем состоянии, чем у Петра. Лак почти полностью стёрт, выщербленные куски на рассохшихся дощечках, местами фрагменты отсутствовали. Мы с Петром сели на диван, Валентин в кресло, которое тут же заскрипело. Сам хозяин, сгорбившись, пристроился на подлокотнике дивана, хотя места было предостаточно. — Как поживаешь, Витя? — спросил Пётр, повернувшись к нему. — Ну как, как... — он, не глядя на нас, пожевал губу, вздохнул, подняв брови, хлопнул обеими ладонями по своим коленями, выпрямил спину и повернулся к нам с фальшиво-весёлой улыбкой, обнажившей крепкие зубы. — Неплохо, как видишь, работаю вон, — он обвёл рукой картины перед собой. Он хотел ещё что-то добавить, но дверной звонок прервал его. — Кто бы это мог быть? — он встал, с той же улыбкой посмотрел на нас, подняв брови, и пошёл открывать. Валентин с Петром переглянулись. Из коридора донеслись весёлые голоса, и через минуту нежданные гости ввалились в комнату. — О-о-о, тут у тебя гости, Витя! — зашумели они, трое разномастных граждан. Один — молодой мужчина лет тридцати с русыми вьющимися волосами и весёлыми голубыми глазами, был одет в клетчатый рыже-коричневый пиджак и мешковатые серо-зелёные брюки. Вокруг шеи был намотан в несколько оборотов, несмотря на начало лета, длинный яркий полосатый шарф. Второй субъект — мрачный брюнет с прилизанными волосами в коричневом бархатном пиджаке, из нагрудного кармана которого торчал очень яркий шелковый платочек в многоцветную полоску. Третий гость — худой скуластый мужчина с чуть раскосыми светлыми глазами и русыми волосами, совершенно безобразно постриженными. На нём был серый трикотажный джемпер с крупным вывязанным орнаментом. Из-под него торчали полы светлой рубашки в мелкий серо-голубой ромбик. Он всё время одёргивал на себе одежду или тёр короткими нервными движениями брюки, будто отирал об них ладони. Более странных людей я не встречал. Виктор представил нас. Блондин, назвавшийся Вениамином, предложил выпить за знакомство и тут же вынул из пакета, что держал в руке, бутылку портвейна. — Я принесу бокалы, — засуетился Виктор и убежал на кухню. Двое других — брюнет Герман и тот, с раскосыми глазами, Женя сели в кресла, устроив скрипичный концерт. Вениамин поставил бутылку на журнальный столик и начал доставать закуску: хлеб в целлофановом пакете, с десяток плавленных сырков, кисть винограда и копчёную скумбрию, источавшую запах дыма. Потом подвинул столик на середину комнаты между диваном и креслами. Виктор принёс бокалы, расставил их. После этого сходил за ножом, тарелками, нарезал хлеб и рыбу. — Вить, виноград не мыл, — сказал Вениамин, открывая бутылку. Виктор положил кисть на тарелку и вновь убежал на кухню. Вениамин разливал вино, то и дело откидывая назад свисающий конец шарфа. Поглядел вопросительно на меня, затем на Петра, видимо, принимая его за отца. — Юноша будет? Я в те годы пил без разбора любой алкоголь от коктейлей до водки, выпил бы и здесь, но мысли о чистоте посуды останавливали. — Юноша не будет, — опередил меня Пётр. — Прекрасно. Ему не наливаем, — Вениамин поставил бутылку на стол и выпрямился. Виктор принёс тарелку с влажно блестевшим виноградом, поставил в центр стола и сел рядом с нами на диван. Выпив, гости завели светские разговоры. — У меня осенью будет выставка, — заявил Вениамин и назвал имя известного галериста. Его начали поздравлять. Мы с Валентином промолчали. У меня было стойкое чувство, что я нахожусь в цирке, где клоуны с серьёзными лицами разыгрывают сценки. — Женя на днях получил крупный заказ, — продолжал Вениамин, — будет писать баталию 3×4. Женя совсем не походил на человека, способного написать эпическое полотно. Он всё время то суетливо поправлял манжеты рубашки, её полы, то тёр колени и лицо. — Да, Жень? — обратился он к баталисту. — Позавчерась, — у Жени оказался неожиданно высокий голос. — Вот! — Вениамин с улыбкой обвёл всех взглядом. Все опять загалдели, поздравляя Женю. — У нас ещё бутылка вина? — вспомнил вдруг Виктор, обращаясь к Петру. — Да-да, на кухне оставил, в пакете, — ответил тот. Виктор сходил за вином и водрузил бутылку на стол, вызвав радостные возгласы. Вениамин опять разлил и с воодушевлением поднял бокал: — Ну, чтоб писалось! Мрачный Герман молча пил. Другие успевали есть. Говорил один Вениамин. — Эдик совсем исписался. Ты ведь знаешь Эдика, Вить? Тот кивнул, жуя. Тогда Вениамин обратился к нам: — Вы знаете Эдика? Нет? Ощущение сюрреального не покидало меня. Вскоре Валентин поднялся: — Господа, нам пора. Благодарю вас за приятную компанию. Чрезвычайно был рад столь необычайному знакомству. Он показал нам с Петром глазами, что мы уходим. — Господа, господа, куда же вы?! — Вениамин отставил бокал и встал, растерянно разводя руками. Брови его чуть поднялись, придавая молодому лицу совершенно детское выражение. — Хорошо ведь сидели… — вновь подал голос Женя, яростно обтирая ладони об колени. Мы вышли в коридор. Гости во главе с Виктором вышли за нами. — Петя, голубчик, заходи в любое время, — растроганный Виктор обнялся с Петром. — Будете на Соколе - милости прошу, — Вениамин яростно потряс нам всем руки. — У Вити есть мой телефон. Уровень сюра повышался. Я и так был смешливым, и происходящее стало настоящим испытанием для меня, доведя до грани. Последней каплей стало прощание с человеком, который доселе не произнёс ни слова. Отмороженный Герман неожиданно разморозился. Он обнял и наградил каждого крепкими поцелуями в обе щёки. — Господа, — прошептал он, сдерживая слёзы, — какая прекрасная компания. Надеюсь на скорую встречу, — и, прижимая пальцы к глазам, он отвернулся и ушёл в комнату. Я поспешно вышел за дверь и, не выдержав, хрюкнул от смеха. Валентин вышел следом и зажал мне рот ладонью. Держал до тех пор, пока Пётр, окончательно распрощавшись, не присоединился к нам и мы не зашли в лифт. Тогда он убрал ладонь и строго заметил: — Невежливо, молодой человек, всё-таки у приличных людей в гостях были. — Но глаза у него были смеющимися. Пётр его иронии не заметил, он был погружён в свои мысли. Мы вышли из подъезда и неторопливо двинулись в сторону дома. Идти было несколько кварталов. — Пропадёт ведь, — вздохнул вдруг Пётр, качая головой. — У него же шаром покати, в шкафах пусто, в холодильнике бутылка водки, банка огурцов и буханка. — Петя, даже не думай. — Валентин остановился. — Вон молодой человек, вижу, тоже впечатлился. Вдвоём хотите бегать, носить Виктору обеды? А потом молодой человек выйдет на работу, ты у меня один будешь ходить в этот притон? Я тебе запрещаю, Петя. Мы тоже остановились. Пётр опустил голову, сунув руки в карманы брюк. — Красивый он мужчина, — сказал я с невольным восхищением. — Да, видел бы ты его в молодости! — воодушевился Пётр. — Как картинка! — Что я слышу, Петя? — удивился Валентин. — Что за разговоры? Помилуй, староват я для роли Отелло. — Да ну тебя, — заулыбался Пётр, слегка розовея от удовольствия. — Картинка тебе нужна? — продолжал с напускной строгостью Валентин. — Вот она перед тобой, — он лукаво взглянул на меня. — А дома ещё одна. Мы опять пошли. — А если серьёзно, то Виктора спасёт разве что дамочка какая-нибудь, что влюбится в его арийскую красоту, — сказал Валентин. — А вы ничего не сделаете, только продлите агонию.