Мутные годы: Богема. Сублимация

Близился день рождения Игоря. Размышления о подарке привели меня к магазинам, книжному и сувенирному. Но предварительно решил купить по мелочи нужное, потому что знал, стоит попасть в книжный, и там могу пропасть надолго. Поэтому зашёл в аптеку, потом в табачную лавку. Решив покурить по дороге, открыл пачку, сунул в рот сигарету, на ходу пошарил в карманах в поисках зажигалки, достал её и только щёлкнул крышкой, как наткнулся на кого-то. — Здравствуй! Ты уже прилетел?! Почему не зашёл домой?! Передо мной стояла жена. Я промычал что-то, пользуясь тем, что был занят манипуляциями с сигаретой, и отчаянно надеясь, что она сама ответит на свои вопросы. Не любил лжи и предпочитал умалчивать правду. Это лучше, чем городить пирамиды из вранья. Она смотрела сияющими глазами, сжимая у груди ладони, и я видел, что она сдерживает рвущиеся новые вопросы. Опасное положение. Как выйти из него с честью? У меня была совесть. Стремясь выиграть время, поджёг сигарету, убрал зажигалку в карман. Она спросила, заглядывая в глаза: — Ты придёшь домой? Вынул сигарету изо рта и аккуратно ответил: — Заеду, — прикинул в уме, когда смогу, — завтра. Она кивнула согласно, улыбнулась и, повернув назад, пошла обратно по тротуару. Дойдя до дверей книжного, обернулась, посмотрела на меня, улыбнулась и зашла в магазин. Всё это время я стоял, глядя ей вслед, в сильном напряжении, чувствуя себя, как на допросе. Поэтому как только она скрылась за дверью, быстро ушёл окольными путями к Петру. Свою машину ещё в начале отпуска, когда решил никуда не лететь, я оставил у бабушки с дедом за городом. Они не выдали бы меня отцу, в какое время я бы не заявился за ней, но машина была приметной, с подаренной аэрографией, поэтому не мог ездить на ней, ведь для всех я был за пределами страны. Поэтому сейчас везде ходил пешком, чувствуя себя туристом в родном городе. Пешком либо на общественном транспорте. И это было особенное чувство. Некая иллюзия свободы. Правда, от таких неожиданных встреч никто не застрахован. Мы с женой жили к северо-западу отсюда, но в этом районе жили её родители, поэтому она здесь оказалась. Иногда, гуляя вечерами с Игорем или даже вчетвером, я представлял себе лица тестя и тещи, если бы мы нечаянно столкнулись с ними на улице или в парке. Пётр работал в комнате. Игорь валялся с книгой на кровати. Мне тоже хотелось поваляться с ним, но трезвым я стеснялся при Петре. — Там на плите всё, ещё не остыло, — сказал Пётр, обернувшись. Я отправился на кухню и сел за стол. Игорь пошёл за мной. Он открыл кастрюлю, взял тарелку и хотел налить мне суп, но я потянул его за руку и посадил себе на колени. Обхватив за талию, прижимал его к себе, касаясь губами острых позвонков сквозь тонкую ткань рубашки. И думал, как получилось, что за столь малое время этот человек стал родным для меня и очень дорогим. * * * Вспомнил, как увидел его впервые у Петра, с которым как раз тогда познакомился. Маленький худенький паренёк со светлыми странными волосами, которые не то чтобы вьются, но как-то торчат мягкими прядями в разные стороны. Светлые глаза и большой рот. Он улыбался, сияя, когда Пётр нас знакомил. Мы потом не раз и не два виделись, бывали на вечеринках у знакомых его или Петра, но моё сердце оставалось равнодушным к его своеобразной прелести. Да, отметил про себя, что симпатичный парень, но на любителя. Тот момент, когда я стал неравнодушен, запомнил ясно. Мы были на даче одного из многочисленных знакомых Петра. Это было нечто среднее между стандартной дачей и загородным домом. Добротное двухэтажное кирпичное строение, благоустроенное внутри и облицованное плиткой под дикий камень снаружи. Но вокруг, в обрамлении высокого забора из профнастила, царил растительный хаос. В беспорядке росли кустарники, деревья, то тут, то там располагались грядки и клумбы. Как раз буйно цвели яблони розовато-белыми облачками. В воздухе был их аромат. Гудели насекомые, привлечённые цветами. Изредка шелестел лёгкий ветерок в кронах. Небо было пронзительно ясным и высоким, без пёрышка облаков. Сияющее солнце согревало, но не пекло. Лучший весенний день. Мы с Игорем сидели на скамейке под яблоней и разговаривали о всякой всячине. Высоко в небе была видна едва различимой галочкой птица. Я показал её Игорю. Он, подняв голову, следил за ней. Я посмотрел на него сбоку. Его ресницы трепетали, когда он прищуривался на солнце, разглядывая птицу. Губы раскрылись, он чуть пошевелил ими. Уши казались полупрозрачными. Он весь будто сверкал в солнечном свете, белокожий, хрупкий, воздушный. Казалось, ещё миг, дунет ветерок и он взлетит, как лепесток яблони. Словно почувствовав взгляд, он повернулся ко мне и улыбнулся, и отвернулся вновь с улыбкой. Трогательный, худенький, с торчащими волосами, закусил губу, чтобы не смеяться, но рот у него всё равно предательски разъезжался. Он снова взглянул на меня, теперь лукаво, и засмеялся. Мне очень хотелось его обнять, но не смел. Когда мы зашли в дом, я смотрел на него уже другими глазами. Специально я ему в любви не признавался. Он сам это почувствовал и охотно флиртовал со мной. Правда, только когда я был пьян. В трезвом виде и я стеснялся показывать свои чувства, и он вёл себя очень скромно. Но постепенно мы всё же из категории приятелей перешли в иные отношения. Сначала был некоторый период, когда мне достаточно было знать, что он рядом, где-то в соседней комнате или, наоборот, на кухне. Не требовалось постоянного зрительного контакта, хватало того, что он и так был в моих мыслях. Я думал о нём, мечтал о нём, иногда рисовал его тайно по памяти, писал романтичные стихи. Потом этого стало мало, хотелось видеть его, касаться, держать за руку, поцеловать. В те дни, когда я уезжал ночевать к себе, тосковал по нему, словно мы и не виделись каких-то несколько часов назад. Когда, наконец, мы стали любовниками, всё словно оказалось расставлено по своим местам, и я успокоился. Пусть бесплодные мечты и приятны, но порой очень мучительны, и синица в руках интереснее, чем журавль где-то. * * * Рубашка чуть пахла стиральным порошком. Он носил её навыпуск. На нём были летние свободные светлые брюки на резинке с накладными карманами на бёдрах. Я запустил руку под рубашку и провёл по его рёбрам. Он хихикнул и начал извиваться, шепча, что ему щекотно. Затем повернулся и сел лицом ко мне. — Собери рот, мне надоело стукаться об твои зубы и целовать их, — сказал я ему, придерживая его губы пальцами. Он вскочил и с пафосом процитировал: — Если должным образом тиранить женщину, можно увидеть, как грошовый знак внимания трогает её, вызывает слёзы на её глазах, словно вы ангел, оказывающий ей благодеяние. — Сенека? Он покачал головой, улыбаясь. — Оскар Уайльд? — Не-а! — с торжеством ответил он. — Сомерсет Моэм? — А вот и не-ет! — он рассмеялся. — Сдаёшься? — Ну, сдаюсь, — нехотя ответил я, — три попытки исчерпал. — Теккерей! — Ах ты! — я поймал его за руку и дёрнул к себе. — Теперь ты будешь защекочен, зацелован и закусан! Он упал мне на колени, уселся поудобнее. — Твоя очередь. Я подумал немного и, чтобы его обхитрить, прошептал, глядя вверх, будто бы размышляя вслух: — Как же там было? Animal impudens… Потом процитировал: — Так уж повелось с адамовых времён, что, где бы какая ни приключилась напасть, корень зла всегда в женщине. Он заулыбался вновь и уверенно выдал: — Сенека! — Нет. — Как нет?! — Поверь мне на слово. — У-у, так нечестно, — он деланно надулся. — Ты же говорил… — Говорить, чтобы ввести в заблуждение, не возбраняется. — Шатобриан? — Нет. — Неужели Уайльд? — Нет и нет. Сдаёшься? Он кивнул, глядя с ожиданием. — Теккерей. Его лицо вытянулось, а потом опять расползлось в улыбке. Он всегда улыбался. — Один — один. — Да, теперь предадимся пороку, — я поцеловал его. Он прыснул и закатился, смеясь. Я держал его за талию, чтобы он не упал назад. Про суп мы и забыли. Напомнил Пётр. — Простите, простите, ради бога. Не хотел мешать, но суп остынет. — Пётр, прикрыв глаза ладонью, уже выходил из кухни. — Пусть Игорь поест с тобой, — обратился он ко мне, не глядя. Игорь, сделав испуганное комичное лицо, слез с меня и сел на стул. Мы, как нашкодившие животные, сначала сидели тихо, потом решили поесть. — Суп-то остыл, — Игорь потрогал кастрюлю за бочок. — Сейчас подогреем, — я поджёг зажигалкой газ под кастрюлей. Потом мы снова уселись за стол. Точнее, я сел на стул, Игорь мне на колени и тут же принялся болтать. Мне нравилось слушать его, даже не вникая в смысл слов. Я абстрагировался, смотрел на его губы, которые шевелились, гладил его спину под рубашкой, проводя пальцами по ступенькам рёбер и дорожке позвонков. Его хотелось трогать везде, гладить, ощущать нежную кожу, а в тех местах, где сосуды были близко к поверхности, чувствовать едва заметное биение голубых жилок. — Господа целовальщики, суп-то кипит. — Валентин выключил плиту. Крышка кастрюли подскакивала от пара. — Валя, ты когда пришёл? — Игорь встал и пересел на стул. — Только вот, — ответил Валентин, выходя из кухни. — Услышал прыжки кастрюли, думал, она в одиночестве, но нет, юное поколение настороже, — он взглянул лукаво, — почти. Завтра я обещал жене быть дома, поэтому хотел провести с Игорем больше времени сегодня, о чём и сказал ему. — Ночевать завтра будешь там? — спросил он. — Да. — Значит, мы увидимся только послезавтра днём? — Утром, пожалуй, смогу быть тут. — Я буду скучать. — И я буду скучать. Пришли Валентин с Петром. — Ну что, господа, имею честь сообщить преприятнейшее известие: этот суп жив, и он дождался нас! — Валентин заглядывал в кастрюлю. — Молодые люди сделали всё возможное по его ликвидации, но Петино мастерство ничем не испортишь. Петя, прошу. Пётр, смеясь, достал тарелки и начал разливать многострадальный суп. И он оказался очень вкусен. Или мы проголодались слишком?