Мутные годы: Богема. Сублимация

Что теперь? Чего ожидать? Конечно, Максим всё расскажет моему отцу. Тревожил вопрос, что они предпримут. В глазах родственников моя репутация была безупречной, ни в каких порочащих связях замечен не был. И отец не допустит, чтобы на добром имени семьи появилось пятно. Он позвонил рано утром, сказал, что сейчас приедет. Жена уже встала и готовила завтрак. Он поздоровался с нами и попросил у неё разрешения поговорить со мной наедине. Она ушла из кухни. Он сел около стола и жестом указал мне на стул. Я закрыл плотно дверь и сел, натянутый внутри, как струна. — Максим мне рассказал, что видел тебя с неким юношей, — начал он, глядя пристально. Я чувствовал его взгляд, но боялся посмотреть ему в глаза. Всегда очень стеснялся в его присутствии и сейчас разглядывал столешницу. — Кто он? — прозвучал тот самый вопрос, на который ответить было сложнее всего, ответить так, чтобы обойтись без лжи и не пострадать при этом за правду. — Друг, — взглянул на него, чувствуя, что краснею. Он смотрел мне в глаза, долго, молча. Лицо его было непроницаемо, как всегда. Не выдержав, я отвёл взгляд и опять уставился в стол. — Похоже, больше, чем друг, — произнёс он. У него был низкий голос, который всегда звучал холодно и размеренно. И он сам напоминал мне бездушного робота с безупречной внешностью. Никаких эмоций, криков, жестов. Он подождал ответа, потом сказал: — Я не позволю тебе развестись. Я с удивлением воззрился на него. Вот как раз этого намерения у меня не возникало. Моя жена была дочерью друга нашей семьи. В детстве мы мало общались с ней. В школьные годы вместе занимались танцами, даже были одно время парой, пока я не уехал на год с отцом в другой город, когда его направили по службе. Потом, спустя несколько лет, мы начали общаться в ВУЗе, увлеклись друг другом и поженились. Наш брак удовлетворил всех родственников с обеих сторон. Мысли разводиться с нею у меня не было. — Я многое тебе позволял, но развестись не позволю. — Папа, я не хотел… не собирался… — Ты должен ночевать дома, — продолжил он. — Ты женатый мужчина и у тебя есть семья. Ты уже не имеешь права делать всё, что захочется, не считаясь ни с кем. Прекрати ходить к этому юноше, недопустимо, чтобы тебя увидели в его обществе Виктор с Наталией. Это были мои тесть с тёщей. Значит, отец тоже знал адрес Петра. Он вновь подождал ответа — я же не знал, что сказать, ничего обещать не хотел, потому промолчал, — и встал. Он подошёл к двери и взялся за ручку. Сейчас уйдёт, и я не успею. Быстро встал и шагнул к нему. — Папа, — он обернулся, — не трогайте его, пожалуйста. Скажи Максиму… Это прозвучало по-детски, но иначе не скажешь. — Он ни в чём не виноват… — я, волнуясь, подыскивал слова, чтобы убедить его и в то же время не сказать лишнего, не пообещать того, чего никогда не хотелось бы делать, — он… он, правда, не при чём… пожалуйста, пусть Максим не трогает его, — я подошёл ближе, он повернулся ко мне и молча ждал. Что ещё можно сказать? Перебирая в уме варианты, я понимал, что ступил на очень зыбкое место, одно неверное слово, одно опрометчивое обещание и я больше Игоря не увижу. В первую очередь потому, что сам себя загнал в ловушку из принципов мужской чести. Он посмотрел долгим взглядом, затем открыл дверь кухни и вышел в холл. Я же остался в состоянии полной неопределённости, но был благодарен ему, что он не вынудил меня дать роковое обещание не встречаться с Игорем. Он будто дал мне право выбора, озвучив при этом свою позицию. Но и сам ничего не пообещал. Теперь дальнейшее зависело от моих шагов? Да, он потребовал не ходить к Игорю, но это не категоричное требование, его можно обойти, не нарушая волю отца. Я услышал, что он прощался с моей женой, и спохватился, что невежливо игнорирую его. Вышел к ним. Он взглянул на меня и шагнул за дверь. Жена позвала завтракать, мне нужно было ехать на работу. Я размышлял, что делать, и счёл за лучшее поговорить с Максимом. — Приходи, — ответил Максим, когда позвонил ему вечером, — возьми что-нибудь, а то мы вчера всё выпили. Мне не хотелось с ним пить, потому что его мне не перепить, да и находиться рядом с ним пьяным не хотелось тоже. Но он сам попросил, придётся нести алкоголь. Выбрал «Hennessy» VSOP, как лучшее и нейтральное из зол. Максим открыл мне в шортах, с мокрыми волосами. — Запри дверь, — велел он и пошёл на кухню, вытирая голову полотенцем. Я закрыл задвижку на один оборот, сам не знаю, почему. Подумал, вдруг придётся убегать от него, чтобы можно было легко выскочить за дверь. Мало ли, вдруг разозлю его. На кухне поставил коньяк на антрацитовую барную стойку из камня. У Максима было типичное жильё холостяка. Квартира в сдержанных тонах и с лаконичной обстановкой. Он достал из шкафа рюмки-тюльпаны на ножке. Мы пили из них всё подряд, кроме водки, пива и виски. — Сейчас оденусь, — он ушёл и через несколько минут вернулся в свободной футболке. — Слушаю тебя, — сказал он, когда мы сели за стол и он разлил коньяк, — хотя догадываюсь, зачем ты пришёл. Из-за своего парня. А то ведь тебя сюда не заманишь. — Не лезь к Игорю, — ответил я, — не подходи к нему и не вздумай появиться у них дома. Он рассмеялся, разглядывая свой бокал. — Какие ещё будут требования? — он взглянул на меня, пряча улыбку и покусывая губу. — Оставить меня в покое, — мне стало досадно, что он смеётся надо мной, как над маленьким. — Значит, дать тебе развлекаться с тем пареньком, забыв о законной жене? — он теперь смотрел серьёзно. Я чувствовал, что краснею. Проклятая привычка или особенность вновь ставила меня в положение провинившегося мальчишки. На его губах зазмеилась лукавая улыбка. — Я не забываю о ней, — буркнул я и принялся возить по столу ножкой бокала. — В том районе, между прочим, живут её родители, — сказал он, — а ты запросто гуляешь с парнем, едва ли не за ручку. И поверь, там издалека видно, что у вас не просто дружба. Вот с Вовой, что бы я там ни говорил, сомнений не возникает, парни-друзья. А с этим мальчиком у вас что-то есть, притяжение какое-то, я сразу это заметил тогда. Да и мальчиком его можно назвать с натяжкой, только из-за того, что в штанишках имеется, — он засмеялся. — Ты сразу к нему в штанишки залез или он ломался сначала, изображая недотрогу? — Не смей так говорить об Игоре, ты его совсем не знаешь! — я чувствовал, что он провоцирует меня нарочно, развлечения ради, и потому отреагировал сдержаннее, чем он ожидал. — Прости, пожалуйста, — ответил он, не испытывая ни малейшего раскаяния, — но я не люблю таких шлюшек, — он уставился на меня с нахальной улыбкой. — Зато твой Вадик, верно, не шлюшка, даёт тебе, не ломаясь! — я тоже улыбнулся ему. Вадик был одним из его перекачанных дружков-громил. Улыбка исчезла с его лица. Он со стуком поставил бокал на стол. — Ты что болтаешь?! Причём тут Вадик?! Ты на что это намекаешь?! — он даже в лице изменился, мне показалось, что я слышу скрип зубов, так сильно он стиснул челюсти, сдерживаясь. Поняв, что попал по больному, я насторожился, получить кулаком в лицо не хотелось. Он резко встал, с грохотом оттолкнув стул назад. Прошёлся несколько раз по кухне, сунув руки в карманы. Взял со стола сигареты, закурил, бросил зажигалку на стол. Она скользнула по столешнице и с металлическим стуком упала на пол, щёлкнув раскрывшейся крышкой. Он на мгновение остановился, а затем снова заходил по кухне, время от времени стряхивая пепел в пепельницу, что стояла на краю барной стойки. Докурив, он вновь сел за стол, отпил коньяка и серьёзно посмотрел на меня. — Слушай меня внимательно, — сказал он, — предупреждаю в первый и последний раз: ещё один такой грязный намёк и огребёшь не по-детски. Понял? Я промолчал сначала, потом решил возразить: — Почему ты себе позволяешь говорить плохо об Игоре? Он даже поморщился, словно ему было неприятно говорить на эту тему. — Не равняй меня с грязными пидорасами. Пожалуйста. Никогда больше. Понял? — он смотрел зло, серьёзно, вновь раздражаясь на глазах, что я счёл за лучшее не лезть на рожон, тем более он значительно превосходил меня силой. — Просто оставь нас в покое, — сказал я всё же спустя несколько минут молчания. — Позволить тебе позорить свою семью? Своего отца? Деда? Ты этого хочешь? — он не сводил с меня взгляда. — Я не собираюсь никого позорить. — А это произойдёт рано или поздно, если ты будешь продолжать встречаться с этим парнем. Тебя кто-нибудь увидит из знакомых и пойдут разговоры. А потом уже не отмоешься. — Максим, я не собираюсь нигде светиться с Игорем! Понимаешь? Я просто хочу видеться с ним, хотя бы иногда. Поэтому оставь нас в покое. — Ну допустим, я оставлю, но Саша не позволит тебе встречаться с парнем. — А ты не стучи на нас. Он бы не знал, если бы ты не сообщил ему. Он чуть порозовел на скулах. — Тебе бы язык оторвать, — сказал он наконец, — чтобы неповадно было на родного дядю рот раскрывать. — Ну, если бы дядя вёл себя, как дядя, я бы молчал. — Не дерзи, ты нарвёшься. Я и сам понимал, что хожу по грани, одно неосторожное слово и его терпение закончится. — Максим, ну серьёзно, не говори больше ничего отцу. Не будет же он сам следить за мной. — Хочешь сказать, что я у него на побегушках, как сторожевой пёс? — он усмехнулся невесело. Мне даже стало неловко. — Я этого не говорил. — Не говорил, но думаешь так. Я промолчал на это. — Поздно уже, спать хочу. Тебе постелить или со мной ляжешь? — игриво спросил он. — Домой поеду. Отец сказал, чтобы я ночевал дома. — Ой, ой, какой правильный мальчик, — засмеялся он, — так отец имел в виду, чтобы ты с Игорем не спал, а со мной можно. — Вот что за шутки у тебя? Просишь не равнять тебя, а сам… — Это шутка, не нервничай так. Теперь серьёзно. Ты не пил? — Нет. — Трезвый? Доедешь сам или такси вызвать? — Доеду. — Пошли, провожу тебя, но только до двери. До машины дойдёшь, принцесса, или побоишься в темноте? — Не побоюсь, двор ведь освещён. — я уже давно не вёлся на его подначки. — Тогда, чтобы я тебя больше не видел с Игорем. Понял? — Договорились. Он открыл мне дверь и ждал, пока я не зашёл в лифт. Потом я ехал домой и на душе было легко. Возникла какая-то уверенность, что больше нам с Игорем никто не будет чинить препятствий. Я уже два дня не виделся с ним, потому скучал. На следующий вечер после работы поехал к Петру, убеждая себя, что еду в гости именно к Петру. По дороге начался дождь. Сначала крупные капли били в лобовое стекло, потом струйки, а когда я подъехал к дому Петра, уже был ливень. Пока добежал до подъезда, промок насквозь. Пётр всплеснул руками. — Дождь льёт стеной, — я пошёл переодеваться в гардеробную-кабинет-кладовку, у меня была здесь одежда. Мокрую рубашку закинул потом в стиральную машинку, а брюки Пётр повесил сушиться. Прошёл в комнату. Балконная дверь была раскрыта. В воздухе у окна стояла водная взвесь из мириадов мельчайших капель и чувствовалась та удивительная прохладная свежесть, которая бывает во время дождя. Простыни, что Пётр не убрал вовремя с верёвок, напоминали мокрые насквозь паруса после шторма. Косые струи воды били по ним, рикошетили об стены и разбрызгивались по полу балкона потёками. И всё это создавало мерный гулкий шум. Я замер, попав под власть красоты момента. Пётр принёс тряпку и принялся подтирать мокрый у окна пол, приговаривая, что теперь дощечки разбухнут. — Зато не станут вылетать, — ответил я, помня об особенности некоторых дощечек внезапно выскакивать из гнёзд, стоит наступить на них. Пётр, бросив тряпку, принялся закрывать балконную дверь, потому что Игорь пришёл из ванной. Он был в своём серо-голубом халате с капюшоном. Улыбнувшись мне, он сел на кровать. Я сел рядом. — Привет, — прошептал он, улыбаясь и сияя глазами. — Привет, — сказал я ему на ухо, обняв его за талию двумя руками. Пётр, дотерев пол, вышел. — Хочешь, будем делать пергамент? — спросил Игорь, — всё равно дождь, на улицу не выйти. — Хочу, — ответил я, — люблю смотреть на твои руки. Игорь иногда занимался изготовлением всяких красивых безделушек, которые затем раздаривал друзьям и знакомым. Особенно теперь, когда у него было больше свободного времени, прежде он бывал занят целыми днями. Мы пошли на кухню. Игорь сходил в кабинет-кладовую и принёс затонированные листы бумаги. Он добивался такого эффекта чаем или слабым раствором кофе. На подоконнике в подставке-стакане стояла канцелярия — ручки, карандаши, линейки. Игорь достал перьевую ручку, сел и начал записывать красивым почерком текст. Он обычно брал отрывки из стихов известных поэтов. С дамасской розой, алой или белой, Нельзя сравнить оттенок этих щёк. Эти строки были завершены, а после он уронил несколько капель чернил, чуть встряхнув ручку. Она текла и за это он её ценил. Она давала эффект аутентичности его пергаментам. Мы подождали, пока просохнут чернила. Потом Игорь взял лист и скомкал его посильнее. Расправил, разгладил столовой ложкой. На поверхности осталось множество трещин-изломов. Он оборвал уголки листа неровными линиями. Затем мы начали чуть надрывать края на разном расстоянии и катать их, чтобы рваные полоски скручивались в рулончики. Игорь катал ладонью и ложкой. Хотя он называл своё изделие пергаментом, это являлось имитацией скорее не пергамента, а старинного свитка из бумаги. Мы решили ещё обуглить края зажигалкой. Бумага обгорала неровными линиями и сильно пахла. — Любовные письма сжигаете? — Валентин пришёл с пакетами продуктов, поставил их на стулья и подошёл к нам. — Недурно получается. Ещё сигаретой можно прожечь отверстия, будто бы от искр, — посоветовал он. Мы так и сделали. Под текстом красовалось несколько неровных отверстий, уходящих по диагонали вниз. На кухне бесшумно появился Пётр. — Ну что, Петя, хорошо получилось? — обратился к нему Валентин. Пётр посмотрел немного на наше изделие, затем достал из шкафа восковую свечу в крохотном медном подсвечнике, коробок спичек — он утверждал, что любые свечи нужно зажигать спичками — зажёг её. Свеча разгорелась, и воск начал стекать по ней. Пётр взял её и произвольно накапал воском на лист. — Вот теперь всё, — сказал он. Игорь сиял, будто собственноручно изваял скульптуру из глыбы мрамора. — Хочешь подарю тебе? — спросил он у меня. — Конечно, хочу, — ответил я. Валентин насмешливо посмотрел на Игоря и увёл Петра раскладывать продукты в холодильник.