Мутные годы: Богема. Сублимация

Синеватые сумерки. Запах дыма от барбекю. На фоне тёмно-голубого неба выделяется силуэт дома. В окнах горит свет. Во всем удивительное необъяснимое чувство уюта. Пётр с Валентином играют в шахматы на низком журнальном столике. Наталья Дмитриевна смотрит какой-то сериал и одновременно заглядывает в журнал, что лежит у неё на коленях. — О, вы как раз вовремя! Мы сейчас будем ужинать, — она поднялась из кресла и ушла на кухню. Через несколько минут там начали позвякивать чашки. В углу мольберт с почти готовым пейзажем на небольшом холсте. Узнаю его. Южная часть двора с кустарниками, а над ними утреннее свежее небо. — Петя, когда успел? Оказывается, они с Валентином ещё вчера съездили за мольбертом в Москву. Валентин ради такого дела даже завёл свой застоявшийся автомобиль. А Пётр с утра уже поработал. — Игорёк что-то грустит сегодня, — сказал мне Валентин, — он у себя. Наталья Дмитриевна позвала всех к столу. Пётр с Валентином встали и, оглядываясь на оставленную партию, отправились на кухню. Я отказался от ужина и пошёл к Игорю, споткнувшись об столик. Несколько фигур упали и покатились по доске. Мне не до них, поднял их, не глядя. В комнате было темно, угадывались лишь очертания предметов. Нажал на кнопку выключателя. Неяркий чуть зеленоватый свет. Игорь лежал на кровати, отвернувшись к стене. Согнутые в коленях ноги подтянуты к животу. Руки лодочкой сложены под голову. Я прилёг рядом и обнял его. Он повернулся ко мне и улыбнулся, грустный, мягкий. — Привет. Ты приехал, — сказал он тихо. — Я скучал. Не мог не приехать. — Как хорошо. Я тоже скучал, — он обнял меня, прижавшись крепче. — Что с тобой? — спросил, чувствуя его настроение. — Не знаю, накатило сегодня всё, — он вздохнул, — вспомнил бабушку, родителей, — он помолчал, — семью. Я понимал, что сейчас невольно добавлю не самых приятных эмоций, но промолчать о своей новости не хотел, Максим мог опередить, поэтому лучше, чтобы Игорь всё узнал от меня. — Моя жена беременна, — сказал без долгих предисловий, — вчера вечером сообщила. Игорь притих и робко поглядывал. Я понимал ход его мыслей и думал, как успокоить. — Если ты теперь не сможешь приезжать… — он запнулся, затем продолжил, — я пойму… — Игорь, что ты там надумал себе? Ты решил, что я приехал сказать, что мы расстаёмся? Его глаза забегали по моему лицу, рот приоткрылся, будто он хотел что-то сказать. — У меня к тебе ничего не изменилось. Всё по-прежнему. Понял? — подождал ответа. Он кивнул. — Но сейчас ей внимание требуется. Да ещё Максим будет следить за мной. И ещё, если он приедет, не слушай его, чтобы он ни сказал. Верь мне. И не бойся его. Просто будь осторожен. Не соглашайся никуда с ним ехать. Не думаю, что он может что-то сделать с тобой, но всё равно будь осторожен. Когда мы вышли из комнаты, Пётр с Валентином уже стояли около столика и разглядывали свою партию. — Кажется, положение на доске было иным, — Пётр озадачен. — Помилуй, я бы не стал жульничать, — засмеялся Валентин. — Это я сбил фигуры, прости, Петя. Можно с тобой поговорить? — обратился к Валентину. Он посмотрел на меня и пошёл к дверям. — Останься дома. Мне нужно с Валей поговорить. Я ещё зайду, — сказал Игорю и вышел за Валентином. Мы сели в беседке за стол. Совсем темно, тепло, в воздухе пахнет дымом и чуть слабее — травами, цветами. Дом высится тёмной громадой. Звуки невидимых кузнечиков вокруг. Время от времени темнота расчерчивается широкими лучами света от фар — подъезжают домовладельцы-соседи и разбавляют тишину шумом мотора и шорохом покрышек по асфальтированным дорожкам. — Включить свет? — спросил Валентин. — Не нужно, — в темноте уютнее да и говорить комфортно. Он закурил и подвинул мне пачку. Вижу только его силуэт и краснеющий огонёк сигареты. Валентин молча курит, и я молчу. Хорошо сидеть, молчать и никуда не торопиться. Рядом человек, которого могу назвать другом. Он поймёт, пора сказать. А начать говорить всегда неловко, иногда страшно, а иногда опасно. Сколько раз был в ситуации, когда приходилось начинать не самый приятный разговор. С отцом, когда я сообщил, что не буду поступать в военный ВУЗ, с Максимом и того чаще, потому что он не хотел меня понимать. С ними было страшно. Но сейчас со мной Валентин, и я просто хочу сказать ему о своей новости, которая ставит меня в неопределённое положение. — У меня жена беременная, — молчание разрывается этой фразой, но она не нарушает очарование уюта, всё-таки в разговорах в темноте есть своя прелесть, — вчера сказала. — Поздравляю тебя, — спокойно отвечает Валентин и замолкает. Понимаю, что он всё понимает, и от этого становится и хорошо, и немного неловко. — Хочу, чтобы ты знал, я не расстаюсь с Игорем, но, возможно, не смогу приезжать так часто, как хотелось бы. И чтобы ты, как разумный человек, в случае чего, удержал его от глупостей. Ты же его знаешь. Надумает себе что-нибудь. Да и Петя у него на поводу идёт. — Хорошо, я тебя понял. Но скажу, вам нелегко придётся. Ребёнок всё меняет. Когда Наталья узнала о нас с Петей, мне очень несладко было. Но у нас детей нет. А тут ребёнок скоро появится. Да и Игорь так привязался к тебе. Поздно вечером, когда уже был дома, позвонил отец и сказал, чтобы я завтра приехал на ту квартиру, ему нужно со мной поговорить. Он стоял у стены и разглядывал намалёванный мной морской пейзаж, оформленный в раму из простого белого багета с тонким серебряным кантом. Он был холоден и молчал. У меня сжималось сердце в предчувствиях. Понимал, о чём он будет говорить, и знал, что каждое его слово ляжет тяжёлым камнем в моёй душе. — Теперь всё изменилось, — сказал он, — ты будущий отец. Все внебрачные связи должны быть оборваны. Я взглянул на него. — Ты должен прекратить отношения с этим юношей, — он смотрел мне в глаза своим неподвижным ледяным взглядом, и я вновь почувствовал себя испуганным мальчиком. Страшно, но нужно сказать. — Но я не могу… Он ждал молча. — Я не могу, — каждое слово давалось с трудом, потому что говорил именно с ним, с человеком, которого и любил, и боялся. — Я… люблю его. — Любишь? Держи свои чувства в узде. Ты мужчина. Запри эту любовь, пусть никто не узнает. У тебя жена и будет ребёнок. Остальное уже неважно. — А как же он? Он будет страдать, — с горечью спросил, понимая, что ему дела нет до страданий Игоря, да и не до чьих нет дела, лишь бы всё происходило по его правилам. — Пройдёт время, и он забудет, — ответил отец. — Ты не понимаешь, ему будет больно. Ты его не знаешь, — я смотрел в окно, на сердце была тяжесть и чувство неопределённости колебалось, как зыбкая вода. — Мы все страдаем по той или иной причине. Это неизбежно. Ты должен думать не о нём, а о своей семье. Отвечать не стал, он не захочет понять меня. Когда он уходил, сказал ему вслед: — Я не могу бросить Игоря. Он обернулся. — Ты думаешь, у меня не достанет сил заставить тебя, если понадобится? Я опустился на пол, хотя нужно было собираться на работу, и сидел, думая, как быть, как поступить правильно, чтобы не навредить Игорю. Открылась дверь, и вошёл Максим. Видно, он приехал с отцом и ждал его внизу, либо приехал следом. — Только тебя не хватало, — я поднялся и ушёл в спальню. Он прошёл за мной. — Мне нужно ехать на работу, — открыв шкаф, я начал доставать одежду и бросать на кровать. — Я отвезу тебя, — он поймал брошенные брюки. — Не нужно, я сам. — Нет, не сам. Я временно конфискую твою машину, — он схватил рукой дверцу шкафа, не давая её закрыть. Я уставился на него, не веря услышанному. — Повторяю, временно — не делай такие глаза — до тех пор, пока ты вновь не станешь умным мальчиком, — он улыбался с превосходством, — впрочем, ты всегда был плохим мальчишкой, огорчал нас, не слушался. Пороть тебя надо ремнём, — он снял с крючка в шкафу мой ремень и, сложив его пополам, слегка похлестал им себя по ладони. Он словно нарывался на драку. Но мне драться не хотелось. — Мне нужно одеться, отдай брюки. — Одевайся, принцесса, я выйду, не стесняйся, — он сунул мне брюки и бросил ремень на кровать. — Пойду на кухню, попью чего-нибудь. Когда я собрался и подошёл к дверям, он и обнаружился на кухне: сидел за столом, потягивая воду из стакана и глядя в окно. — Ключи я забираю, — он подошёл, пока я обувался, взял брелок с ключами от машины со столика и спрятал в карман. — Чего молчишь, моя ненаглядная гражданская крыса? — игриво спросил он, когда мы спускались в лифте. Отвечать ему настроения не было. — Побуду твоим личным водителем, — он открыл передо мной дверь своей машины. Я молча сел и пристегнулся. Будто поняв моё состояние, он больше не шутил. Весь путь до работы мы провели в молчании. — Ты теперь что делаешь, знаешь? По окончании рабочего дня вызываешь такси и тихо едешь домой, забыв дорогу в тот посёлок, — сказал он, когда подвёз меня к нужному зданию. Я посмотрел на него, поблагодарил и вышел, зная, что поступлю ровно наоборот.