Мутные годы: Богема. Сублимация

Коридор больницы был погружён в серый полумрак. То ли из процедурной выходил какой-то газ, то ли тусклое освещение сыграло свою шутку со зрением, но воздух отчего-то мутный и эта серая муть равномерная, а не клубами, каким бывает туман. В нём чувствовались сладковатые нотки разложения и совсем тонкий аромат мокрого железа. Кровь. Свежая кровь и старая. Безошибочно шагнул в ближайшую палату. Такой же серый туман, как и в коридоре. На узкой кровати, на грязно-сером постельном белье, лежит мужчина средних лет в полосатой пижаме, застиранной до такой степени, что блёкло-голубые полоски почти сливаются с серой основой. Рядом с кроватью стоит штатив с капельницей. Трубочка с толстой иглой свисает с полупустого флакона, где прозрачная жидкость едва достигает уровня примерно полутора сантиметров. Со сгиба локтя мужчины сочится свежая кровь. Пластыри, державшие иглу, раздёрганы в разные стороны, будто он пытался отклеить их, двигая иглу. Кровь тёмно-красная или она кажется такой в тусклом тумане. Я замечаю вдруг, что окна в палате нет, а свет идёт от маленькой жёлтой лампочки под потолком. Засохшая бурая кровь повсюду: на простыне, под рукой, на подушке, на завёрнутом рукаве пижамы. Это от неё пахнет разложением, наверно, она пропитала ватный матрас и перьевую подушку. — Парень, позови медсестру, — сказал вдруг мужчина, поднимаясь с подушки, — с утра эти капельницы, каждый день капельницы, — ворчал он, когда я выходил из палаты. Пост был впереди. Стоявшая за стойкой медсестра в маленькой шапочке, как у советских официанток, подняла голову, услышав шаги. Она с безмолвным удивлением смотрела на меня, пока я приближался к ней. Поравнявшись, показал ей на ту палату. Говорить вслух не хотелось, атмосфера в коридоре давила. Но она, похоже, не понимала, только удивление росло в её глазах. — Капельница закончилась, — я с трудом разлепил губы. Голос прозвучал чужим. Она с подозрением посмотрела на меня, потом сделала шаг в сторону палаты, опять вернулась, глядя округлившимися глазами, и почему-то шёпотом спросила: — Вы зачем в мертвецкую заходили? Теперь я смотрел на неё с удивлением. "Сумасшедшая какая-то", — мелькнула мысль. — Там человек лежит. Кровь. Капельница закончилась, — сказал ей. Она обошла стойку, взяла меня за рукав и повела назад в палату. Та же палата, тот же тусклый свет, капельницы нет, крови нет, на кровати кто-то лежит, но он накрыт с головой серой простыней, поэтому не видно, кто это. — Убедились? — она потянула меня назад. Я шёл в состоянии какого-то апатичного шока, не понимая, как это возможно. Вероятно, переутомился, перелёт, смена часовых поясов, накопившаяся усталость, напряжение последней недели, беспокойство за Игоря. — Вы, наверно, переутомились, — медсестра чуть улыбнулась, — ничего, бывает. Вы к Игорю? Уставился на неё, не понимая, откуда она знает. Она повела меня к палате чуть дальше поста. — Вот, он здесь. Я взялся за ручку и распахнул дверь, чувствуя поднимающуюся в душе радость, что сейчас, наконец, увижу Игоря. В глаза ударил яркий солнечный свет. Вся палата была залита им. Свет шёл из огромных трёхстворчатых окон. Тут же напротив двери стояла кровать. На ней кто-то лежал, накрывшись с головой белоснежной простыней. Почему кто-то? Игорь. Узнал его маленькую фигурку по очертаниям под тканью. Руки его были над головой, он явно держал простыню — она была натянута. Подошёл и отдёрнул её. На кровати лежал тот мужчина из серой палаты и смотрел на меня. Отшатнувшись, услышал тихий смех. Обернулся. У стены стоял Игорь и улыбался мне. — Что за шутки? — я подошёл и обнял его. Под балахонистой свободной рубахой чувствовалось тонкое худое тело. Залез руками под ткань и провёл ладонями по его тёплой спине. Он обхватил меня за шею. Я поднял его повыше и прижал к стене. Знакомый любимый запах нежной кожи между шеей и обнажившимся плечом. Почувствовав внезапно напрягшееся под руками тело, взглянул ему в лицо. Передо мной был вновь тот мужчина. Я выпустил его и отступил назад, не понимая, что происходит. Будучи рациональным человеком, очень не любил таких вещей, которые нельзя объяснить, которые не поддаются логическому анализу и проверке эмпирическим путём. Что за чертовщина творится? Даже в состоянии сильного опьянения у меня никогда не было галлюцинаций. Да и не пил, кажется. Или пил? Я не помнил, как и не помнил, как сюда попал. Надо выйти на воздух и начать снова. Отметить новую точку отсчёта и теперь уже внимательно следить за тем, что происходит. Не сводя глаз с мужчины, который также следил за мной поблёкшими зелёными глазами, я шагнул назад, шаг, другой, потом развернулся и взялся за дверную ручку в виде скобки. Уловил боковым зрением внезапное движение на кровати. — Куда ты? Это же я, — звонкий голос Игоря, который откинул простыню с лица и сел, глядя встревоженно. — Я тебе не верю, — сказал я, не решаясь уйти. На душе было серо и тоска сжимала сердце. Я смотрел в любимое лицо, это был он, Игорь, родной до последней чёрточки. Хотелось броситься к нему, сжать его в объятьях и унести из этого непонятного места. Но что-то не давало поверить окончательно. — Это не ты, — я поскорее вышел, опасаясь, что он уговорит остаться и вновь будет играть в эту жуткую игру с подменой. Быстро шёл по коридору в том же сероватом тумане. Медсестра, так же в молчании стоявшая за стойкой, проводила меня удивлённым взглядом. Свернул из коридора на лестницу. Крашеные светло-коричневой глянцевой краской ступени и перила. Я не помнил эту лестницу. Как я сюда попал? Кажется, это второй этаж. Быстро спустился на первый. Халат, накинутый на плечи — сейчас только его заметил — взметнулся за спиной белыми крыльями. На первом этаже перед выходом сдёрнул его, бросил на кушетку у стены и толкнул дверь. Яркий свет ослепил на мгновение. Фасад здания выходил на юг, и полуденное солнце сияло, забираясь под закрытые веки. Я открыл глаза и увидел белый потолок. Значит, это я в больнице и лежу на той кровати вместо Игоря. Осознание пришло внезапно: самолёт. Я вспомнил и ухватился за эту мысль, чтобы выкарабкаться в реальность.