Мутные годы: Богема. Сублимация

Мысль, что через несколько часов самолёт, заставила меня моментально соскочить с постели. Я не в больнице и это был сон. Очень реалистичный тяжёлый сон. Из тех, когда ты, даже проснувшись, продолжаешь пребывать в нём, и веришь в него. Так же и я видел этот коридор с мутным освещением, будто заполненный лёгкой дымкой, палаты, одну тусклую, другую светлую, а самое главное — людей. Они были живыми. И кровь медленно сочилась по руке этого усталого больного мужчины, настоящая кровь. И глаза у него были живыми человеческими, ввалившимися, с сероватой кожей. И руки с узловатыми плохо гнущимися пальцами, какие бывают у старых людей. У моего деда были такие руки в последние годы жизни, когда он оставил медицинскую практику. Медсестра тоже была настоящей. Она взяла меня за рукав, я чувствовал слабый слащавый запах её духов, видел морщинки в уголках её глаз, носогубные складки. Она была живой. А самое главное Игорь. Его я узнал бы в любой массе людей. Это действительно был он. Его лицо, глаза, запах. Я чувствовал и узнавал его кожу, прикасаясь к ней губами. Под руками было его тело, знакомое до каждой родинки. Как же получилось, что это всего лишь сон, а значит, иллюзия? Ведь запахи тоже присутствовали, те, что бывают в больницах. Помимо той крови пахло спиртом, пахло хлором и ещё каким-то свежим газом, я не мог его идентифицировать, но слышал лёгкое шипение, с каким он вырывался из резервуара. Лишь душ помог смыть тяжёлое впечатление и осадок от этого сна. Солнечное утро настраивало на оптимистичный лад, ночные тени исчезали. Но лёгкий флёр беспокойства остался. Это неизбежно. Ведь мне неизвестно, что произошло с Игорем. И того важнее, что с ним будет впоследствии, не опасна ли его болезнь. Самолёт набирал высоту, я смотрел в иллюминатор и думал, что через несколько часов буду в Москве, а до вечера увижу Игоря и буду знать всё о нём. Из аэропорта поехал сразу на работу, сдал документы руководителю, отчитался перед ним, взял положенный отгул, попросил два дня за свой счёт и отправился домой. Жена спрашивала, как всё прошло, на автомате отвечал ей, не мог сосредоточиться. Потом сказал ей, что у меня дела, и поехал в больницу. С внутренним удовлетворением отметил, что больница не из сна. Расположение другое, двери другие, коридор светлый, тумана нет. Игорь лежал на кровати, рядом сидел Пётр. При виде меня Игорь издал возглас и, сделав руками движение вперёд, сел. Я обнимал его, склонившись, и сердце щемило оттого, какой он слабенький, худенький, трогательный, как птенец. Мы поговорили с Петром, потом я пошёл к лечащему доктору, и с этого момента началась наша долгая, с переменным успехом борьба за жизнь Игоря. Он лежал в этой больнице, потом мы его перевезли в Подмосковье, в онкологию. Я метался, не зная, что делать. Хотелось конкретных решений. Бездействие убивало. Может быть, требуется операция за границей, в Израиле, Германии, США? Но доктора отвечали неизменно, что всё идёт по плану, всё под контролем, лечение проводится. Я не верил, злился, мне казалось, мы топчемся на месте, упускаем драгоценное время, тогда как нужно действовать быстро, лечить семимильными шагами. В один из дней я поехал к деду и рассказал ему всё, умолчав, разумеется, о реальных взаимоотношениях с Игорем — он был представлен хорошим другом. И попросил помочь. Дед позвонил кому-то, своим бывшим коллегам или знакомым, потом ещё сделал пару звонков, тут же при мне, я сидел в его кабинете и ждал. Итого было найдено светило медицины в нужной нам сфере. Дед сказал, чтобы дальше я сам справлялся, доставил профессора в больницу и обратно. Но тот приехал на такси в оговоренный день. Осмотрел Игоря, изучил все медицинские документы, результаты обследований, анализов, побеседовал с докторами и вынес разочаровавший меня вердикт, что лечение идёт по плану, операций пока не требуется, состояние пациента стабильное для этой стадии болезни. Пусть зарубежных операций не требовалось — в случае их необходимости я был готов продать квартиру — но денег всё равно нужно было немало. На лекарства они уходили не бурным, но стабильным течением. Когда я понял, что моих средств не хватает, решил обратиться к отцу. Конечно, оба деда и бабушки не оставили бы меня без помощи, но мне не хотелось обращаться к ним, потому что в этом случае потребовалось бы объяснять, зачем мне довольно крупная сумма. А я не хотел рассказывать им всем об Игоре. Отец же знал о нём даже больше, чем мне хотелось бы. Я шёл к нему со страхом, не зная, откажет ли, поможет ли. Он для меня оставался непостижимым, непредсказуемым человеком, хотя являлся на редкость правильным, безупречным и как раз предсказуемым. Он выслушал мою сбивчивую речь-вступление о том, что мне нужна крупная сумма денег, и спросил: — Для него? Я растерялся, потому что хотел подвести к этому издалека, и ответил: «Да». И ждал с забившимся сердцем его решения. К огромному моему удивлению, он дал мне деньги. Просто и безо всяких условий. И глядя ему в глаза с благодарностью, я подумал, может быть, он всё-таки меня любит. Ведь по-настоящему любовь проявляется в поступках. Ехал домой и вспоминал случаи, когда он проявлял заботу. Мне было тринадцать, когда его направили по службе в холодный сибирский город. Он взял меня с собой, чтобы я не отбился от рук в его отсутствие, и целый учебный год мне пришлось провести в этом сером городе. Отцу дали служебную квартиру. В ней было две комнаты. Одна была его, с кроватью и письменным столом, правая тумба которого запиралась на ключ, в ней он хранил оружие. В другой комнате, проходной, жил я. Там был диван, шкаф для одежды, письменный стол с ящиками и стулья. Каждый день, возвращаясь из школы, я мыл по всей квартире пол. Он этого требовал. Швабры не было, мыл вручную, ползая под кроватью и столами. Ни разу не пришло в голову схитрить и не помыть. Потом делал уроки. Он возвращался поздно. Готовил ужин, проверял уроки, причём основательно, заставляя переписывать при обнаружении малейшей ошибки, особенно по алгебре, геометрии и физике. Потому я старался сделать всё качественно, чтобы не переписывать. Ещё он требовал, чтобы я мылся каждый вечер и каждое утро, хотя я и так любил мыться. А утром ещё заставлял обливаться холодной водой. И, конечно, обязательной была зарядка. Он сразу записал меня в спортивную школу, чтобы не терял форму и навыки. От музыкальной я наотрез отказался, дома-то с трудом её выносил, и совсем не хотелось тратить на неё время здесь, когда зимние дни и так совсем коротки. Он поддержал меня в моей нелюбви к музыкальным занятиям и танцам, и потому моё бытие в этом городе стало совсем неплохим. Я чуть скучал по маме и дому, но не более. Зато была относительная свобода. Он вставал очень рано, готовил завтрак нам и обед для меня. В этом проявлялась его забота, он никогда не заставлял готовить. Потом он будил меня и уезжал на службу. По дороге я позвонил Петру, сказал, что деньги есть. Он обрадовался, потому что это означало, что Игорь будет жить, возможно, подольше, а возможно, он выздоровеет полностью. Пётр ещё в моё отсутствие продал дачу, ту самую, которую мы как-то ездили смотреть, но эти средства таяли, поэтому деньги отца были кстати.