Мутные годы: Богема. Сублимация

Навещая Игоря каждый день, встречал иногда у него в палате посетителей из числа знакомых Петра. Однажды, приехав после полудня, обнаружил весьма примечательную личность, с которой как-то познакомил Пётр. Это был художник с непростой судьбой. В девяностые он служил бухгалтером у бригадира Измайловской ОПГ. В одной из разборок с противостоящей стихийной бандой некий квадратный индивид из тех, которые действуют по принципу «сила есть, ума не надо», желая выбить нож из его рук, вместо того, чтобы сделать это, например, ногой, ударил его по рукам ломом. Не монтировкой, не битой, а цельнометаллическим ломом. В итоге он получил переломы рук и инвалидность. Я полагал, что именно это помогло ему выйти из мира тех, которые живым не выпускают, особенно если имел дело с их деньгами. Но опять же, даже будучи инвалидом, говорить-то он мог, а значит, продолжал являться опасным свидетелем. Но он считал, что это бог помог ему окончательно развязаться с этой средой. Он стал верующим, воцерковленным человеком, начал жить по православным религиозным догматам, читать молитвы и исполнять ритуалы. Признавался, что, благодаря богу, даже кости у него срослись нормально, без особой медицинской помощи и реабилитации. — Кисть держать могу да себя обслуживать, чтобы не зависеть от других, да и слава богу, — сообщал он. Чтобы выжить в те годы, начал писать картины, имея художественный талант, который до поры оставался невостребованным. Познакомился через Петра с полезными людьми, которые помогали ему продавать картины. Он подолгу вполголоса говорил с Игорем. Я не мешал, справедливо полагая, что он может дать сейчас больше в духовном плане, чем я, которого бабушка тщетно пыталась приобщить к религиозным ценностям. В один из дней совершенно неожиданно в палате Игоря обнаружился Вениамин, тот молодой художник с Сокола, которого мы встретили у Виктора в компании ещё двоих странных личностей — Германа и Жени. Вениамин выглядел уже более по-человечески, по-граждански, богемных одежд и шарфа не было. Он был трезв и не один. С ним пришёл некий субтильный юноша в голубеньких брючках в облипку и светлой маечке. Волосы, как водится, светлые, возможно, крашеные. Глазки под цвет брючек, приоткрытый круглый ротик. Меня такие экземпляры удивляли, и я не мог понять, что за интерес нормальным парням играть таких манерных дурачков, или они реально такие? Мы с Вениамином обменялись несколькими вежливыми фразами, а его спутник ожидаемо среагировал на мою персону. Он уставился и пялился на меня всё то время, пока они находились в палате. Если бы я якшался с тем сомнительным контингентом, что шарится по плешкам и Лебяжкам, то несомненно был бы для них самым желанным призом, потому его внимание не удивило. Ко внешности плюсом шло то, что являлся для него тем самым недоступным и желанным натуралом, что влечёт таких, как страна Эльдорадо, ведь он не знал, что нас связывает с Игорем. — Он влюбился в тебя, — улыбаясь, сказал Игорь позднее, после их ухода. — А ты даже не ревнуешь, — ответил я. На самом деле это не имело значения, но мне хотелось отвлечь его, развлечь, удержать. А он уходил. С каждым днём таял и уходил. И это горькое чувство близкой потери и беспомощности лежало в груди тяжестью. — Не ревную, а зачем? — заулыбался он. - Ты всё равно мой. — Твой, — я взял его за руку. Он совсем высох. Руки как птичьи лапки. Он и так был хрупким, а сейчас стал невесомым. Выступало всё: скулы, челюсти, ключицы, тазобедренные кости, локти, колени. Пальцы истончились, узлы стали выпуклыми. И только глаза и улыбка остались прежними. Когда он улыбался, то его лицо будто освещалось солнцем, а вокруг глаз появлялись лучики морщинок и под нижним веком образовывались складки. И было больно смотреть на это, зная, каким он был раньше. Самое страшное было то, что он, похоже, смирился со своей участью. Возможно, это было мудрым решением, но я тогда, будучи деятельным и самонадеянным, не принимал его, пытался растормошить Игоря, пробудить вкус к жизни. Но боялся признаться даже себе, что не верю в успех этих действий. Я не видел его в будущем, не чувствовал его рядом. Бывает так, что мы смутно чувствуем кого-то в отдалённом будущем, словно этот человек гарантированно существует там впереди. Так было с моим другом Вовой, с моей женой, я знал, что они будут со мной. Но я не хотел полагаться всецело на это чувство, ведь человек мог жить где-то далеко, наше общение могло прекратиться. Не знаю, но Игоря совсем никак не чувствовал. И очень боялся думать об этом серьёзно. Настолько, что даже не обращался к бабушке со стороны матери. А она могла помочь, если бы в этом был смысл. Но я опасался услышать от неё, что Игорь не жилец. Это был тот случай, когда предпочитаешь не знать заранее исход. Мы с Игорем негласно обходили тему его болезни. Но и фальшивым оптимизмом я его не кормил и не лил ему в уши сладких речей, вроде: «Ты обязательно выздоровеешь, вот увидишь. Мы ещё с тобой будем путешествовать вдвоём и сходим в Ла Скала, как ты всегда мечтал». Ненавидел такую фальшь. Единственное, о чём жалел, так это о том, что день рождения Игоря мы отметили скромно, опасаясь за его здоровье. Мы просто вчетвером сходили в ресторан да дома устроили ему маленький праздник. Знать бы заранее, как оно будет, можно было вдоволь погулять с ним, поездить, чтобы наполнить его приятными впечатлениями. Слетать в тот же Милан. А теперь уже поздно, он не выдержит дороги. Это всё наполняло меня горечью и душевной болью. Находясь с ним рядом, я держался бодро и ровно, развлекал его рассказами о произошедших событиях и смешил. Мы вели себя так, будто он попал в стационар по пустяковой причине и через несколько дней его выпишут. Он охотно поддерживал эту игру и тоже держался. Но дома на меня накатывало и было больно. В один из дней я сидел на кухне и стало так тяжело на душе, что захотелось причинить себе физическую боль, чтобы она немного отрезвила и заставила отвлечься. Вспомнил, что в одном из верхних шкафчиков на кухне лежит скальпель. Я как-то попросил его у деда. У него на рабочем столе стояла деревянная выдолбленная из цельного куска древесины декоративная ёмкость в виде корытца, где лежали ручки и карандаши. Там же был и этот скальпель в бумажном конвертике. Сам не зная зачем, спросил у деда, могу ли взять его себе. Он посмотрел на меня и разрешил. Бывает так, что мы делаем что-то, вроде не осознавая зачем, но на самом деле чётко знаем свои мотивы, но не хотим или не можем на тот момент признаться себе честно в них. Так и я тогда не смог бы объяснить деду, зачем мне скальпель, если бы ему вздумалось спросить. Ну просто, и всё. Положил его в машине, потом принёс в эту квартиру, закинул на верхнюю полку и до поры забыл о нём. Сегодня вспомнил. Достал, снял конвертик. Решил порезать руку. В порезах всегда неприятно то, что начинает щипать края раны. И ещё тяжело выносить ожидание боли. Когда ты получаешь удар в драке или учебном бою, то не всегда сразу чувствуешь боль, она накрывает потом, когда спадает возбуждение от самого действа. А когда ты собираешься порезать себя или уколоть, то знаешь, сейчас будет больно, и это ожидание давит на тебя. Из-за этого всегда боялся, когда брали кровь из пальца. Я сел за стол и, стараясь не раздумывать долго, полоснул скальпелем по руке сверху вдоль от сгиба локтя до запястья. Запоздало вспомнил, что надо было протереть кожу спиртом. Ничего с собой делать я не собирался, понимал, что не имею права — беременная жена, мама, которая меня любит сильнее, чем кого-либо, бабушки, дедушки и Игорь. Просто хотел причинить себе больше физических страданий, чтобы стало легче на душе, чтобы отвлечься от тягостных мыслей об Игоре. Кровь мгновенно выступила из длинного пореза и начала стекать по обе стороны руки. Я знал, что контролирую ситуацию, крови вытекло немного, ещё можно подождать. Только не учёл прыть Максима. Они, понимая в каком состоянии нахожусь, постоянно следили за мной, и Максим пас меня ежедневно, то встречал с работы, то приезжал к нам домой. Он ворвался на кухню, скинул с головы берет от полевой формы, быстро сдернул полотенце с крючка и, замотав мне руку, потащил в ванную, осыпая ругательствами. Там он обработал рану, забинтовал руку и вновь приволок меня на кухню. Толкнул на стул и влепил такую затрещину, что я едва не качнулся вместе со стулом. — Тупица, молокосос, жизнь лишняя?! Так иди на войну! Я могу тебе это устроить! — орал Максим, а я боялся, что он меня снова ударит, потому что он был в таком бешенстве, когда мог запросто избить. Начала болеть рука, и совсем не хотелось, чтобы он добавил боли. Мне было очень досадно, что Максим так не вовремя появился. Теперь он обо всём расскажет моему отцу, и я стану в его глазах неудавшимся самоубийцей. Было стыдно. Отец и так невысокого мнения обо мне, а теперь я вовсе дискредитировал себя перед ним.