1. Тени никогда не отпускают. «Страшнее твари нет...»

      Поезд перестукивал колесами на стыках рельс, словно напевая речитативом на древнем аларике: «те-вьет, те-вьет», что в одном из значений переводилось как «новая жизнь». Мэлси не мог этого слышать, но отлично чувствовал ритм, и под него подстраивалось сердце. Это успокаивало, как и тепло тела возлюбленного рядом, как его пальцы, нежно перебиравшие волосы на затылке. Мэлси смог спокойно уснуть впервые, наверное, за месяцы, что прошли с момента его последней битвы с порождениями прошлого и мрака.       Он отлично понимал, что возврата не будет, его не могло быть уже после Обратного ритуала, когда он уничтожил Потрошителя, перенеся свой дух в тело бедняги Мэлси Дорна. Но все равно тогда еще считал себя Охотником, обязанным бороться с нечистью гибельных болот Шат-о-Ши, даже когда видел, что в слабом человеческом теле он — ничто по сравнению с древними тварями и даже их смесками. До сих пор фантомной болью пронизывало все тело, стоило вспомнить, как шел навстречу вопящей баньши, выставив своей единственной защитой окованный серебром клинок из хладного железа. То, что он всего лишь оглох, можно было списать на последние капли регенеративных способностей Охотника. Сейчас он был уверен — не сумеет даже царапину закрыть, никаких сил в нем больше нет. Эрвальд говорил, что его глаза больше не светятся в темноте, да и зрачки стали самыми обычными, круглыми. Мэлси не видел в этом ничего плохого: ему казалось, что освобождением миртрис* Данны он расплатился по всем счетам. Можно ли было сравнивать количество им убитых и спасенных? Об этом он не думал, ему просто хотелось жить, жить без оглядки на прошлое.       Он не считал себя калекой, даже понимая, что глухота может оказаться совершенно необратимой. Эрвальд говорил, крик баньши в клочья разорвал его барабанные перепонки и повредил что-то еще, из-за чего Мэлси с трудом мог удерживать равновесие. Было обидно только за то, что он теперь не сможет стать даже медбратом и помогать любимому в его практике. А Эрвальд не собирался сидеть без дела, наверняка в Виндхольме найдется место для еще одного практикующего хирурга. Но Мэлси все еще мог работать с картотекой и вести записи, заниматься уборкой, подготовкой инструментов, вести дом. В конце концов, ему ведь не оторвало руки-ноги, да и читать по губам он уже наловчился.              Путь до Виндхольма занял почти неделю — поезд был пассажирский, катил неспешно, останавливаясь на станциях крупных городов на несколько часов, что позволяло пассажирам размять ноги, перекусить в станционных ресторанах, полюбоваться новенькими, совсем недавно отстроенными вокзалами и разбитыми вокруг них парками с фонтанами и статуями. Мэлси, никогда прежде, за всю свою долгую жизнь, не видевший мира за пределами Аншаттенских болот и туманов, большую часть времени проводил, уткнувшись носом в стекло, с восторгом разглядывая просторы королевства, открывающиеся неискушенному взору. Его восхищали и даже немного пугали бескрайние поля, рощи и леса, а когда поезд пересекал отроги Анзейского хребта, Мэлси впал в какой-то благоговейный катарсис и не сдвинулся с места с самого раннего рассвета до того момента, как за окнами вагона стало невозможно вообще что-либо рассмотреть. Горы восхитили и напугали его одновременно. Это были не пологие Аншаттенские холмы, похожие на спины доисторических чудовищ, навечно уснувших в теплой болотной грязи. Мэлси жадно смотрел на сахарно блестящие под солнцем вершины, высовывал голову в приоткрытое окно, когда поезд пересекал гибельные пропасти по безумно-тонким и казавшимся ненадежными мостам, и едва не попискивал от восторга и страха.       Той ночью он проигнорировал все правила приличия, воспользовавшись тем, что в купе они только вдвоем, а дверь можно запереть на замок. Ласки были той мерой, которой он мог выразить свои чувства. Они были тем единственным, чем он мог отблагодарить Эрвальда Стига за все.       А утром Мэлси ждало еще большее потрясение, потому что поезд прибыл на конечную станцию, и перед лишившимся дара речи юношей развернулось море.       Виндхольм раскинулся на уступчатых горных террасах, спускающихся к морской сини, словно яркое пестрое одеяло, ослепляя красками и солнечным светом. Над ним, где-то в безумной лазури, едва тронутой мазками белых облаков, сияли горные вершины, его узкие улочки и широкие проспекты, словно ручьи, прыгая по уступам, стремились к морю. Его площади и дворы украшали фонтаны и клумбы, пестрящие диковинными цветами, жилые массивы разрывали уютные садики и величественные парки, а на набережной белым и розовым мрамором светились колоннады портиков, в которых любой желающий мог в свое удовольствие посидеть на скамье, любуясь морской гладью, суетой порта, в акватории которого новомодные паровые суда мешались с парусными всех возможных размеров, от рыбачьих баркасов до торговых клиперов и винджаммеров.       Отличительной особенностью Виндхольма было то, что здесь абсолютно не было никакого транспорта, даже вездесущих кэбберов. Но зато существовала целая Гильдия носильщиков, которые за умеренную плату могли перенести как багаж, так и человека. Крепкие, как на подбор, смуглые и почти сплошь полуголые ребята обманчиво-легко пробегали по мощеным булыжником улицам с башенками плетеных коробов за плечами или с легкими паланкинами, похожими на установленные на носилки низкие креслица с тканевыми навесами. У здания вокзала целая площадь была заставлена этими сооруженьицами, рядом с которыми обычно оставался один из носильщиков, в то время как трое остальных сновали по платформам и зазывали клиентов.       Мэлси, растерявшийся и почти погребенный под этим всем, валом обрушившимся на неподготовленное сознание, едва успевал ловить отдельные фразы, не всегда понимая сказанное — здесь, на юге, говор сильно отличался от привычного ему. И потому был благодарен доктору Стигу за то, что тот не стал даже пытаться добраться до гостиницы самостоятельно, не торгуясь, заплатив носильщикам за двухместный паланкин и переноску багажа. Которого, к слову, у них было не так уж и много: уезжая из Аншаттена, доктор распродал практически все свое имущество, кроме медицинского и некоторого количества одежды. Впрочем, за годы жизни в Аншаттене он не слишком-то и оброс личными вещами, даже посуда принадлежала хозяину дома, где он снимал кабинет и квартиру. Не смог он расстаться только с некоторыми памятными безделушками, вроде подаренных пациентами часов, письменного прибора и резной скульптурной композиции Квадры, которую ему презентовал стэр Мэрфи после спасения своей жены и нерожденного на тот момент еще ребенка. Эти статуэтки, закрепленные на малахитовом основании, в ладонь высотой, были выполнены из черного оникса, белого халцедона, солнечно-оранжевого карнеола и прозрачного хрусталя, и простирали руки над вырезанной из дерева фигуркой человека. Мэлси не успел как следует рассмотреть каждую, они уехали почти сразу, как только его зрение восстановилось, но не сомневался, что драгоценная Квадра займет свое место на каминной полке в новом доме уже здесь, в Виндхольме.       Надолго.       В идеале — навсегда.