1. Тени никогда не отпускают. «Страшнее твари нет...»

      Мэлси очень смутно помнил, что такое «дружба», потому что за долгие годы своей жизни — все, что были, дружил только в первые четырнадцать — с соседскими ребятишками, такими же, каким тогда был сам, детьми рабочих окраин Аншаттена. После становления Охотником дружить ему не пришлось ни с кем, после Обратного Преображения как-то не находилось в его окружении людей, с которыми он хотел бы подружиться, да и не нужно это ему было, хватало Эрвальда и отношений с ним. Вот разве что Ричард Джонс, но с ним дружбы так и не вышло, скорее, добрососедские отношения, когда детективы Ковард и Джонс поселились рядом с доктором Стигом. Так что не умел Мэлси Дорн с кем-то дружить, и не особенно-то стремился.       Однако Мать не спрашивает, сводя ниточки судеб, желаешь ты чего-то или нет. И как-то так вышло само собой, что с юным послушником Кэлли, очень часто являвшимся в библиотеку ратуши со своим наставником, братом-Кузнечиком, вернее, братом Солисом, конечно же, оказавшимся в самом деле архивариусом монастыря, у Мэлси потихонечку завязались почти дружественные отношения. Брат Солис не препятствовал, хотя и смотрел порой чересчур строго на ученика, отчего тот виновато вжимал голову в плечи.       Сблизились Мэлси и Кэлли сперва на почве интереса к тварям ши, слишком уж часто совпадали темы их исследований, и книги, которые брал себе Мэлси, требовались юному послушнику. Мэлси однажды сам предложил не передавать их друг другу, а работать вместе. Похмурившись, брат Солис дал свое согласие, и теперь устраивался неподалеку, приглядывая за учеником. Мэлси этот молчаливый присмотр ничуть не мешал, пусть и пришлось быть несколько осмотрительнее, общаясь с Кэлли на тему тварей и их повадок. Хотя он всегда мог объяснить свои знания прочитанным, но все же не стоило забывать об осторожности и наблюдательности монаха.       Сперва было довольно трудно строить диалог. Кэлли был очень зажат и молчалив, создавалось впечатление, что он вынужден просить разрешения у наставника на любое, самое элементарное действие. Но затем дело пошло на лад, и Кэлли немного оттаял, наловчился общаться с глухим собеседником, уже не краснел и не вздрагивал, если Мэлси, забывшись, называл его «дружочек» или касался руки, прося подождать и не перелистывать страницу. Удивительно, но рядом с этим подростком Мэлси не испытывал такого раздражения, как обычно, от близости чужака в своем личном пространстве. Кэлли казался ему теплым солнечным лучиком, особенно когда его еще по-детски пухлые губы трогала робкая улыбка, а голубые глаза наполнялись светом. Пожалуй, сторонний человек, увидев их рядом и не принимая во внимание монашескую рясу Кэлли, мог бы счесть их братьями с существенной разницей в возрасте. Она, если считать возраст Мэлси равным возрасту его тела, составила бы без малого десять лет. И, пожалуй, к середине лета Мэлси себя именно так и чувствовал: старшим другом и почти братом Кэлли. Удивительный и волнующий опыт!       

***

      Эрвальд, замечая перемены в любовнике, только радовался тому, что Мэлси отыскал для себя и занятие, и компанию по интересам. Сам он был по уши занят: число пациентов росло, Виндхольм, как ни крути, был городом крупным, даже крупнее Аншаттена, доктор не гнушался пользовать не только обеспеченных граждан, но и моряков, портовых рабочих, портовых же шлюх и дамочек из борделей подороже. В общем, как и в Аншаттене, рекомендации передавались из уст в уста, день оказывался расписан поминутно, а если случался внезапный вызов в вечернее или даже ночное время, доктора обязательно провожали от дома и обратно. Скучать было некогда, совершенно и абсолютно, счет в банке прирастал с каждым днем, и Эрвальд подумывал о том, чтобы выкупить столь полюбившиеся ему апартаменты у миртрис Брэдис в собственность, потому что здесь он был намерен остаться уже насовсем. Мэлси, кажется, тоже был совсем не против обосноваться в Виндхольме, несмотря на некую опасность его ночей, город влюблял его в себя все больше, прорастая в душу и оплетая ее, словно упругие плети местных вьющихся роз.       Оба — и Эрвальд, и Мэлси, — уже были готовы поверить, что все будет хорошо, и тени в безоблачном небе им обоим ничем не грозят. Если и были в Виндхольме Охотники, то они защищали город от нечисти, а не убивали ни в чем не повинных людей ради обогащения квадрианцев, по крайней мере, никаких следов подобного Мэлси не отыскал, хотя очень внимательно изучил периодику в архиве ратуши за последние десять лет.       — Возможно, такая гниль была только в Ван-Халлене, — сказал он доктору, систематизировав все свои заметки. — Ничуть не удивлюсь, если это так. В Аншаттене жить и остаться безупречным смог бы только святой, чью душу осенила Дева.       — Полагаешь, и моя душа запятнана скверной? — смеясь, спросил доктор Стиг.       — Ты не святой, мой Эри, — Мэлси, шагнув к двери, приоткрыл ее и перевернул табличку, оповещая, что приемная доктора закрыта. — Пожалуй, это требует доказательств.       Эрвальд отодвинулся вместе с креслом от стола, уже понимая, что сейчас будет. Дыхание участилось, на висках проступили крохотные капельки пота, он откинулся на спинку кресла в предвкушении удовольствия, и смотрел, как Мэлси, прислонившись к двери кабинета, тоже запертой им на задвижку, неторопливо проводит по груди, попутно расстегивая перламутровые пуговицы жилета. Следом за ними капитулировали и пуговки сорочки, и лишь строгая шейная лента, закрепленная под горлом серебряным зажимом, не позволяла сорочке соскользнуть по белым плечам прочь вместе с жилетом. О, Мэлси прекрасно знал, что неполная обнаженность возбуждает Эрвальда гораздо сильнее, чем что-то иное. Он видел, каким взглядом его любовник смотрит, как его пальцы высвобождают одну за другой из плена тугих петель пуговицы на брюках, как они скрываются под поясом, чтобы в медленном скольжении стянуть брюки вниз. Мэлси не носил нижнее белье, в нем было слишком жарко. И поэтому вскоре остался лишь в сорочке и шейной ленте, потеряв в процессе жилет.       — Мэлси…       Даже не слыша, он угадывал свое имя и ту бездну желания, что таилась в нем по движению губ Эрвальда. Но этим вечером он хотел иного. И не был уверен, что любовник согласится, все-таки их роли в постели до сих пор не менялись.       Тело не подвело, не потеряло равновесия, пока шел, выдерживая неторопливый, крадущийся, охотничий шаг. Тело было гибко и послушно, изгибаясь так, как он хотел, чтобы прильнуть к груди Эрвальда и соскользнуть вниз, меж его колен. Потянуть на себя, освободить из плена стесняющей одежды, прижаться лицом, коснуться кончиком языка, дразня, нежного, лишенного волос участка кожи между бедром и пахом. И всем естеством ощутить, как рвется из груди любовника задавленный стон.       Мэлси опустил ладони, пальцами, словно рамкой, очерчивая гордо вздымающийся член Эрвальда, подался вперед, потираясь о него щекой, словно ластящаяся кошка. И посмотрел вверх, встречаясь взглядами с без вина пьяным любовником.       — Эри, я хочу тебя.       Несколько мгновений понадобилось, чтобы эти слова, точнее, их значение дошло до затуманенного страстью разума доктора. Потом его зрачки расширились, губы округлились в удивленном «О!», но замешательство длилось недолго. Эрвальд Стиг уже давно решил для себя, что его доверие Мэлси распространяется на все сферы жизни, и чувственную — тоже.       — Если хочешь — возьми, — прочел тот по губам.       Ни один, ни второй больше не сказали ни слова, и Мэлси не требовалось уточнять, что нужно быть осторожнее и ласковее. Он сам все прекрасно знал.       Единственное, о чем он сожалел в эту ночь — что не может услышать, как Эрвальд стонет, впиваясь пальцами в его плечи, притискивая к себе в тот момент, когда горячее семя выплескивается меж их телами.       

***

      И как только Мэлси мог понадеяться, что в будущем его жизнь безоблачна и спокойна, словно гладь моря в штиль? Квадра! Боги играли людскими жизнями, словно послушными марионетками, и лишь единицы могли надеяться прожить свой век без потрясений и невзгод. Но никто и никогда не мог похвастать, что в его судьбе не было потерь.       Впервые Мэлси ощутил горечь потери, когда ему было десять лет. Его мать умерла родами, оставив мужа безутешным вдовцом и наполовину сиротами двоих детей. Да, когда-то у Мэлси, тогда еще Майлза, была сестренка, такая же рыжая и голубоглазая Кэтхен. Через два года он лишился и ее, и отца после эпидемии инфлюэнцы. А еще через полгода попал в руки квадрианцев и потерял самое себя.        Он забыл это чувство на долгие-долгие годы и снова вспомнил в тот момент, когда Попрыгунчик, грёблин-полукровка, бесчинствовавший на улицах Аншаттена какие-то три года назад, едва не убил Эрвальда. Тогда, выхаживая раненого любовника, Мэлси даже вспомнил давно и прочно выброшенные, как ему казалось, из памяти молитвы. Кто знает, боги ли сжалились, или его искусство составлять травяные отвары и мази, изученное в монастыре, спасло жизнь доктора?       Мэлси посмел надеяться, что все позади. Расслабился, позволил себе привязаться к кому-то еще, кроме Эрвальда. Позволил себе побыть обычным человеком, забыв, что все в руках Квадры, а боги не любят одаривать смертных покоем и счастьем слишком надолго.              Тем утром он шел в библиотеку с намерением поделиться с Кэлли своей радостью: минул ровно год, как они с доктором Стигом приехали в Виндхольм. Однако его надеждам было не суждено сбыться: брат Солис явился один. На вопрос Мэлси он с легкой улыбкой ответил, что Кэлли немного простыл, однако юноша всем существом учуял в его словах и улыбке фальшь. Ему не нужно было даже слышать голос квадрианца, довольно оказалось внимательно смотреть. Но продолжать расспросы было бы невежливо, брат Солис явно не жаждал общения с кем-либо, и Мэлси не смог разобраться, то ли вообще, то ли именно с ним.       За почти полгода, что он дружил с Кэлли, Мэлси не раз и не два замечал, насколько мальчик худ. Но заподозрить монастырскую братию в намеренном ущемлении отрока в пище было невозможно: насколько он помнил, трапезы в монастыре всегда были достаточны, пусть и не особенно разнообразны и далеки от изысканности. Квадра не требовала от своих служителей аскезы, разве что те, кто посвятил себя служению Светлейшему, отказывались от вина и всех прочих веществ, способных затуманить разум. Братия соблюдала умеренность, и даже настоятель питался из одного котла с прочими монахами и послушниками. Здесь, насколько уж Мэлси успел вникнуть, наблюдалась та же картина, и Кэлли не мог голодать, а значит, его подтачивала болезнь, обострившаяся сейчас?       Просидев несколько часов как на иголках, он не выдержал и все же снова подошел к брату Солису.       — Простите, что отрываю вас от трудов, досточтимый брат, но… Я волнуюсь о Кэлли. Может быть, ему требуется лечение? Я мог бы…       — Не стоит, стэр Дорн, — прервал его квадрианец. — За Кэлли хорошо ухаживают в монастырском лазарете, через пару дней, если на то будет воля Квадры, он поправится.       — Все в воле Их, — отозвался Мэлси и поплелся сдавать свои книги — читать сегодня он больше не мог.              Кэлли не появился в библиотеке ни через два дня, ни через неделю, пропал и брат Солис, хотя Мэлси исправно приходил в читальный зал каждый день в надежде узнать, как здоровье его юного друга. Встревожился даже Эрвальд, видевший, как тяжело переносит неведение его любовник.       — Если это в самом деле простуда, то скоро мальчик снова появится, — пытался он утешить Мэлси. — Профессор Мендель говорил как-то нам на лекциях: если простуду лечить, она пройдет за неделю, если не лечить — за семь дней.       Неуклюжая шутка не возымела результата, Мэлси только вздохнул и в очередной раз отправился в ратушу.       Брата Солиса он заметил еще от входа и поспешил к нему, позабыв от волнения обо всех приличиях и даже не поздоровавшись с хранителем библиотеки. Глазами он искал тонкую фигурку Кэлли, надеясь, что тот тоже где-то здесь, может быть, ищет что-то на полках в глубине зала. Но надежды истаяли, словно туман под жарким южным солнцем, когда брат Солис поднялся ему навстречу.       — Стэр Дорн.       — Досточтимый брат Солис? — Мэлси впился в его лицо взглядом, боясь пропустить хоть одно слово.       — Мне жаль, что приходится быть ныне черным вестником, стэр Дорн.       У Мэлси подкосились ноги, он тяжело осел на подвернувшийся под руку стул, читая произносимое квадрианцем, но отказываясь верить складывающимся в слова движениям губ.       — Кэлли больше нет с нами. Да будет к нему милостива Квадра.       В сердце словно кто-то вогнал острую иглу. Брат Солис уже ушел, торопливо осенив его знаком Квадры, а Мэлси все сидел, сглатывая застрявший в горле горький ком, и не мог его проглотить.