Северная кровь

      Ветер завывал все яростнее с каждым пройденным днем. Поля вокруг Лотеринга темнели голой землей, а леса потеряли последние яркие цвета. Природа уходила в глубокий сон, чтобы проснуться с первыми теплыми лучами солнца. Ныне только лишь белый мрамор Имперского Тракта привлекал взор путника в темно-серой мешанине поздней ферелденской осени. Деревня, казалось бы, совершенно обезлюдела, но тонкие линии дыма, поднимавшиеся над захламленными крышами к серому застиранному небу, показывали, что людская жизнь ушла лишь на короткую спячку вместе с природой. За новой, ещё дышащей древесным духом стеной, выли злые осенние ветра, словно спущенные с цепи псы. Вместе с ними накрапывал мелкий дождик, напоминая Могуну о своем первом визите сюда. Тогда ему казалось, что он покинут всеми и одинокая тоска довлела на душе воина. Но ныне...       Месяц, проведенный в Лотеринге, не прошел бесследно для Могуна. Как минимум, он хорошо овладел местным языком и больше не путался в падежах. Ещё одним плюсом стала крепкая если не дружба, то приязнь с семейством Хоуков, что все же решили обосноваться в этих краях. Не последней причиной такого решения послужил добрый нрав местных крестьян — мужичье, посовещавшись с церковной матерью и старостой, уже усохшей женщиной с теплым сердцем, направились к Хоукам. Выделенная местным правителем — или, как его обозвали поданные, банном, — землица находилась на некотором удалении от Тракта, загораживаемая от остальной деревни некрупной рекой, исходящей, судя по карте банна, из озера Каленхад.       Они слабо напоминали ему своих прошлых соотечественников. Пусть и не голодающие, но все же не слишком упитанные, в темных или серых домотканых одеждах, что уже давно выцвели на солнце. Были рябые, пораженные сыпью или ещё какой неприятной хворью. Практически все с отметинами тяжелого добросовестного труда на полях, от которого некогда сбегал сам Могун: с ладонями крепкими, словно подошвы ботинок; с сутулыми спинами, неразгибающимися целыми днями. Красивые и не очень. Совсем бедные и вполне себе обеспеченные. Какие угодно, но не мрачные. Может, улыбка на открытых лицах — кстати, еще одно отличие, — и не сверкала часто, но рядом с ними не было давящего чувства неуверенности в завтрашнем дне. Эти люди знали, что будущее будет таким же, как и сегодня. Пусть не самое лучшее, но стабильное, позволяющее понемногу подкапливать жирок. Что ещё нужно праведному крестьянину?       — Мы слыхали, что к нам новик в деревню перешел... — прогундосил в мелкую бороду один из них, остановив поиск на молотильщике. Могун взглянул на него в ответ и тот вскоре поспешно перевел свой взор на Малькольма. Выглядит, как самый обычный человек. Широкое лицо с красными пухлыми щеками казалось плоским из-за короткого носа. Длинный рот с крупными губами был окружен мелкой порослью черных волос. Взгляд своих усталых глаз он прятал от Могуна. Объемный живот выпирал над грудью, но широкие плечи говорили о том, что их хозяин не лишен усердного труда. Вообще, по мнению воина, это был крестьянин побогаче, скорее всего, некто вроде торговца или кузнеца, умудрившийся не найти проблем в своей жизни, а потому в нем не чувствовалась сталь.       — Все верно, друг мой, — теплой ухмылкой ответил Малькольм, закинув правую руку на плечи старшей дочери. Мариан безучастно разглядывала собравшуюся толпу, изредка кося взглядом на Могуна. — Я пришел вместе со своей семьей. Раньше мы жили рядом с Недремлющим морем, но там и урожаи как-то более скудны, и народ поугрюмее, чем здесь. Да и родился я неподалеку от Лотеринга!       Отец семейства расточал улыбки и уже через десяток минут стал чуть ли не лучшим другом для собравшегося здесь мужичья. На их лицах уже появились ухмылки — не презрительные, насмехающиеся или злобные, а понимающие. Мол, мы также привечаем уже нового нашего соседа и рады помочь собрату-крестьянину. Могун даже усмехнулся в своих мыслях — он никогда не умел так хорошо располагать к себе совершенно незнакомых людей.       — Ты, как я погляжу, воин?       Чей-то скучающий голос отвлек северянина от мыслей. Около него остановился молодой мужчина в подогнанной по его фигуре темной кольчуге. Меч покоился на спине, закрепленный несколькими ремнями, что пересекали его грудь. Там же хранился, подвешенный длинной полосой выделанной кожи, неширокий деревянный щит. Темный плащ ныне лежал в его руках, что раньше покрывал плечи. Такого же цвета глаза неотрывно смотрели на Могуна, моргая лишь на краткое мгновение. Мясистый нос с выпирающим справа хрящем подпирала легкая щетина, что окружала узкий рот. Воин выглядел лет на тридцать, но будто бы безжизненные глаза прибавляли гораздо больше.       Могун лишь кивнул на вопрос. Пока что он предпочел бы не распространяться насчет своих врачебных умений, пока точно не узнает местные порядки. Незнакомец сложил руки перед собой и, словно пережевывая слова, произнес:       — Откуда ты?       — Издалека.       Воин проожидал пару секунд продолжения ответа, но понял, что Могун больше говорить не собирался. Слегка нахмурился. Шмыгнул носом. Навел свой взгляд, словно башенку танка, на глаза северянина.       — Зачем пришел? Банну не хватало только каких-нибудь буч.       — Никаких буч. Просто хочу жить.       Чуждый язык уже гораздо меньше ломал его произношение, что понять молотильщика стало гораздо легче. Правда, акцент ещё оставался сильным.       Собеседник спустил свой взгляд к ногам Могуна и кивнул на стоящие у них топор и щит.       — Хорошо владеешь?       — Не жалуюсь.       На чужом лице расцвела мерзкая ухмылка, не коснувшаяся его глаз.       — Давай проверим. * * *       Малькольм только закончил рассказывать старосте и паре наиболее уважаемых хозяев, как именно он намеревается строить свой новый дом. У Данала, конечно, хорошо, но собственное жилище нечто совершенно другое. Да и деньги пока ещё имеются, но зачем тратить их так бессмысленно? Условившись со старостой насчет взаимопомощи и согласовав с другими крестьянами о порядке работ, отступник усмехнулся, увидев в отдалении знакомый доспех. Лотеринг был крайней точкой, где ещё имелись силы и влияние Церкви. Именно эта деревня на границе с Дикими Землями была основным форпостом для религиозного подвига*. Как там говорилось?.. Если песнь, восхваляющая Создателя, дойдет до всех четырех концов света, то Создатель простит всех людей за совершенные грехи? Именно поэтому большинство миссионеров, что все-таки решались идти проповедовать среди племен хасиндов, останавливались здесь. В мыслях его точил червячок сомнений — может, не стоило прятаться практически на виду у Церкви? Но малодушные идеи смывались волевым решением. Здесь, в Лотеринге, гнет Церкви наименее чувствителен — в конце концов, на окраине известного мира больше в угоду ставился здоровый прагматизм, а не религиозный фанатизм. В более крупных городах и деревнях количество храмовников более значительно. Да и, как известно, темнее всего под фонарем.       Уже почти все закончив, Малькольм заметил нездоровую активность среди его новых сельчан. Сформировав подобие круга, они что-то тихо загомонили. Пробившись к первому ряду, старший Хоук с изумлением заметил своего нового друга в центре. Могун явно приноравливался к новому топору, чью голову заменили камнем. Напротив стоял неизвестный воин в цветах местного банна. Нахмурившись, отступник поискал, кого можно спросить насчет причины, ведь Могун так просто не бросился бы на незнакомца.       — Друг, не скажешь, чего они решили биться? — сосед по кругу отвлекся от разговора с кем-то позади и повернул голову к нему.       — Да кто ж его знает, может, новика проверяют на прочность, — кивнул на Могуна собеседник.       Тем временем воины явно приготовились. Медленно обходя по границе круга, они не сводили друг с друга ожесточенные взгляды. Малькольм присмотрелся к сопернику молчаливого друга. Не слишком высокий воин с темной кольчуге и стальном шлеме с открытым лицом. Вместо меча, что покоился у какого-то другого стража в ножнах, он держал наскоро обструганную палку, по форме напоминавшей его клинок.       — А зачем испытывать-то?       Может, Могун и не самый болтливый человек, но Малькольм умеет многое подмечать. Ни разу не прикоснувшись к своему оружию ради тренировок, он все равно носил его, подспудно ожидая чего-то. Могучие руки явно были привычны к своему топору — колка дров у Данала никогда так быстро не оканчивалась, когда за дело принимался чужестранец. Но сколько бы не приглядывался, Хоук не заметил у бывшего наемника, как он решил, какого-то хамства или наглости, что присущи для них. Сперва маг решил, что его друг — дезертир, но если так, то из каких краев ему пришлось бежать, если он так плохо знал всеобщий*?..       Неожиданно Могун резко сорвался в атаку, занеся топор над головой. Его враг отскочил и попытался встретить ударом щита, но молотильщик ловким движением увернулся, оказавшись вблизи. Инерция движения занесла воина банна немного вперед и Могун оказался сбоку. Молниесносным финтом рука с топором вздернулась кверху... * * *       Одышка наступила слишком быстро. Раньше Могун мог биться с таким темпом гораздо дольше, но расслабленность и умиротворенное настроение с отсутствием тренировок принесли неприятные плоды. В последний раз выдохнув горячий белый пар изо рта, молотильщик проводил взглядом поверженного врага. Его товарищи быстро разняли упавшего воина и северянина, но если молотильщик входит в раж, остановить его нелегко. Горячая кровь, что билась внутри черепа оглушающим барабаном, требовала действий. Пройденные испытания, что могли сломить многих, закалили его, но при этом и изменили. "Стал адреналиновым маньяком, практически берсерком, как Больверк", — он поморщился и сплюнул вязкую слюну.