Северная кровь

      За окном играла свою громкую музыку метель. Шум зимней поры поднимал нечто странное внутри молотильщика, что было присуще обеим частям его личности, словно маленький ключик к двум совершенно разным замкам. Могун даже заслушался мелодией природы, что отзывалась ностальгией в душе. Детские годы, когда он вместе с братом, отдыхая после праведного труда, растягивались на шкурах и мечтали. Детские цели и мечтания не выходили за границы их крестьянского мирка, но все же умиляли уже старого воина. И громкие слова обещаний, чуть ли не на крови, о вечной дружбе и взаимопомощи двух близнецов все также прожигали сердце тоской. Резко выдохнув, молотильщик приложился к крупной кружке с местной брагой.       Сегодня за его столом стояла горячая похлебка, что, кажется, было венцом кулинарных способностей женушки Данала, но это не сильно волновало Могуна. Большой очаг, в котором пылали свеженарубленные дрова, порою взрывался искрами, будто чихал. Оранжево-бордовый свет огня играл в театр теней посреди небольшого зала, чьи тонкие язычки кружились в страстном танце, истаивая на короткую секунду, чтобы вспыхнуть вновь. Лишь треск пламени оттенял визги с улицы, создавая на краю слуха музыку зимнего уюта. Натруженные мышцы после уже давно планируемой тренировки приятно ныли, отогреваясь у теплого очага. На ладонях, плотных от застарелых мозолей, ещё ощущалась привычная текстура топорища, а пульсирование в пальцах будто требовало что-то крепко сжать. В мыслях засела благодушная умиротворенность. Будто не было всех кошмаров, что остались за спиной молотильщика. Будто он больше не проснется с криком и бешеным биением сердца.       Скрипнула дверь, впуская в теплое помещение морозный дух и громкие стоны зимней непогоды. Могун лениво обернулся. Закутанная в теплый плащ фигура, из-под капюшона которого выглядывали только большие глаза, огляделась и, захлопнув вход, решительно направилась к нему. Молотильщик лишь тихо выругался сквозь зубы. Плащ и тем более глаза были слишком знакомы.       Мокрая от свежевыпавшего и уже подтаявшего снега дочь Хоуков села напротив него и упрямо уставилась в глаза. Единым движением она скинула с головы капюшон и припустила крупный шарф. Черные соболиные брови, чистые льдистые глаза и румянец, игравший на щеках, что оттенял алые пухлые губы на бледном лице. Могун поморщился и сглотнул. Чего этой девице неймется? Пусть в обычные девичьи игры играет. В Лотеринге и так хватает молодых парней, он-то ей зачем?       — Я сказал "нет". И это точка.       Сейчас пришельцу больше не приходилось запинаться на полуслове, чтобы припомнить какое-то слово, но акцент все равно выслушивался и грозился остаться на долгие годы. Мариан поджала свои красивые губы, становясь на какой-то миг похожей на свою мать. Но в отличие от чересчур домашней Лиандры, в её старшем ребенке была какая-то капля бунта, возможно, бесцельного, но страстного и горячего. Могун хорошо чувствовал подобное — он и сам раньше выделялся среди обычных землепашцев, и дело было не только в наличии брата-близнеца. Нахмурившись, Мариан хотела было что-то сказать, как вышел из тепло протапливаемой кухни хозяин таверны.       — И кто же это? Неужели сама Мариан Хоук заглянула в наши, — на миг Данал запнулся, почувствовав тяжелый взгляд его постояльца и колючий гостьи, но быстро собрался, — эм, края!       Девушка ещё сильнее скуксилась. Могун даже сам ощутил приступ разочарования, что был ярко прописан на её лице. Молотильщик не знал почему, но девица как-то странно относилась к местному пивовару, стараясь либо игнорировать его, либо уйти любым способом. Бросив последний нечитаемый взгляд на стойкого северянина, Хоук резко встала и, ловко увернувшись от объятий ферелденца, выскользнула за дверь. Могун фыркнул от разочарованного вида Данала в кружку легкого пива, сдув пенную шапку.       — И чего она меня так не любит? — несколько тоскливо-наигранно взвыл он. Его жилец лишь покачал головой, возвращаясь к созерцательному настроению, но его вновь отвлекли.       — Могун, она все так же не отстает от тебя?       Тот лишь помрачнел и легко кивнул.       — Да.       — Неужели для тебя это так важно? Девочка стремится к чему-то хорошему. Для наших времен умение защитить себя — необходимая мера, — Данал, скрестив руки на груди, поплотнее обхватил себя. — Понятия не имею, почему ты так легко переносишь холод! Мне казалось, что это у нас в Ферелдене самые суровые зимы!       Молотильщик беззвучно ухмыльнулся на резкую смену темы. В пустошах, что он некогда прошел вместе с караваном Рика, были гораздо морознее. Лишь огромные пространства снега, льда и смерти под ураганными арктическими ветрами. Кровь в жилах стынет лишь от одних воспоминаний.       — Ты не понимаешь, — вздохнул воин, кряхтя встав из-за стола. — Девочки не должны сражаться. Они должны ждать дома, нянчиться с детьми и оставить всю грязь на мужчин.       — Не понимаю я тебя, Могун. Ферелден защищают и мужчины, и женщины, тем более, недавно только закончилось восстание. Пусть я сам и не участвовал, но мой отец рассказывал про Мятежную королеву. Без неё ничего не было бы. Даже гений Логэйна не привел бы к новому Дейну без подвига Мойры Тейрин. А сколько осталось неизвестных героинь нашей страны?       Молотильщик упрямо набычился. Он не отрицал, что женщины могут повести за собой народ на деяние. Он помнил Оддлейф, что была правой рукой бывшего охотника и что благодаря ей он и стал главой их клана. Он знал Фольку, пожалуй, сильнейшую женщину, что держала Воронов в кулаке не столько своим оружием, сколько острым умом. В конце концов, его первый мир являл истории много подвигов хрупкого пола. Но вспоминая пронзительный крик Аллеты и хруст костей, что заставлял содрогаться при любом воспоминании о Ревуне, Могун хотел верить, что Рук не попался бы в руки живому тарану драгов. Данал промолчал, увидев задумчивый вид друга, и лишь похлопал по плечу.       — Мариан так или иначе добьется успеха, не у тебя, так у кого-то другого. А я пойду, пожалуй, обратно в кухню. Задубеешь тут и отдашь душу Создателю в таком холоде!       Ворчание постепенно становилось все тише, пока не заглохло хлопком двери за Даналом. Северянин нашел себя потирающим подаренный амулет Флемет, что уже давно потерял свой магический эффект, но продолжал оставаться на его шее. Все, что сказал хозяин таверны, было правдой. И разумом он мог понять это. Прошлый Могун не стал бы так противиться желанию — он не отказался бы потренировать девчонку и, возможно, не только потренировать: Мариан казалась более округлившейся и женственной, чем дочь старой ведьмы, а красота, унаследованная от матери, почти вопила о некой породе. Но новый Могун, возможно, цеплялся за ненужные принципы, что у него остались с прошлого мира. Пожалуй, то немногое, что вообще осталось у него, как доказательство какой-то цивилизованности. А может, он просто устал от войн и хотел бы... организовать частную практику хирурга? Почему бы и нет? Не до конца же жизни ему колоть дрова и помогать в подсобных работах. * * *       Мариан задумчиво сидела у открытого огня и смотрела на пламя в очаге, подогнув ноги под себя. У её ног притаился некрупный щенок мабари, которого неизвестно откуда достал отец. Светленькая сука дремала, разморенная теплом и лаской от её рук, доверчиво прижав бок к костистым коленям. Карвер долго дулся на сестру и родителей, когда понял, что долгожданная мабари больше принимает старшего ребенка Хоуков, нежели его. Легкий смешок разбавил тягучую музыку треска пламени. Рассеяно водя тонкими пальцами по шерстке собаки, девушка размышляла. Мариан и сама не знала, почему она так твердо решила учиться именно у Могуна. Тот день, когда папа договорился насчет строительства их дома, она проводила в таверне Данала, помогая хозяйке с матерью в готовке для кучи работников. И во время ужина, подливая в кружки ещё горячего чая и поднося новую еду, она краем уха услышала об опасениях местных. Чужестранец и впрямь с первого взгляда вызывал опасение. Широкая фигура опытного даже на вид воина напрягала крестьян страны, что лишь не так давно вырвалась из огня восстания. К Могуну раньше она никак не относилась. Точнее говоря, был намек на благодарность — тот помог ей в лечении, присоветовав пить настой. Но вообще, мужчина со страшным шрамом на лице мог испугать её, если бы не его постоянно жалобное лицо. Было ощущение, будто тот каждый миг жалеет себя и сетует о чем-то. Ей это не нравилось. Не очень мужественно выглядело. Презрение могло бы стать довлеющим чувством в отношении к нему, если бы успело обрасти, стать непоколебимым пониманием в слабости друга её отца. Если бы не было той короткой драки.       Кажется, именно это событие стало самым обсуждаемым среди жителей Лотеринга. В первые дни даже возникло некое паломничество к кабаку Данала местных юношей. Среди них даже Карвер затесался. Увы, Могун не хотел брать учеников и разочарованным мальчикам пришлось разойтись, чтобы до ночной темени шуметь под окном его комнаты, играя в... во что-то. Она предполагала, что это было восстание, но могла и ошибаться. Разочарованный братец долго ворчал за семейным столом, что заставило её ляпнуть слова о том, что нелюдимый чужак всё-таки начнёт её тренировки. Уязвленное самолюбие младшего Хоука, что уже ныне заставляло действовать, и острый язычок Мариан привели к маленькой потасовке внутри их семьи. И ныне уже её гордыня не позволяла отойти от него.       — Мариан?       Мягкий голос Бетани разогнал мысли сестры, что крутились вокруг одного человека, словно упавший в воду камень — мальков. Отрешенное настроение испарилось, резко заныла спина от неудобной позы, захватил тело жар от долгой близости к огню. Постаравшись не разбудить мабари, девушка аккуратно встала, сладко потянувшись. Её младшая сестра в нижнем светлом платье, из под которого выглядывали босые ноги, прижимала к груди тряпичную игрушку, что год назад связала Мариан. Старшая Хоук поняла, что Бетани не смогла уснуть без неё — комната у них одна, а зимой ночью холодно, потому и младшая сестра привыкла залезать к ней. Нежное чувство родственности охватило её — и Мариан точно поняла: она защитит Бетани. Любой ценой. И Могун научит её этому, хочет он этого или нет.