Пределы

      Утром в универе не увидел Тёму, трубку он игнорил и вообще отказывался идти на контакт, это показалось подозрительным. Настроение себе нагнетал до второй пары; когда уже было хотел плюнуть на экономику и свалить, мое лохматое чудо завалилось с опозданием, едва не убив рюкзаком спавшего на первой парте старосту. Сухо извинившись, он демонстративно уселся за первую парту третьего ряда, в то время как я сидел за последней первого. Еще бы линейку взял, чтобы подальше отмерить.       Пара СМС дала понять — разговаривать со мной не желают, чего мой и так подуставший организм переварить не смог. Как бы невзначай хлопаю телефоном по парте, оборачиваются все, включая моего, заодно и препода. Пожав плечами и изобразив на лице всю скорбь раскаяния, экономик продолжает активно листать журнал, а я, глядя Артему в глаза и приподняв телефон, одними губами спрашиваю, где его. Пошла работа мысли, малой похлопал по карманам, пошарил в рюкзаке, рассыпав какую-то мелочь, и извлек из недр своего барахла выключенный наглухо аппарат. Ну не распиздяй ли?       Всю лекцию сверлил его взглядом, он ерзал, чесал лопатки карандашом и в конце, не выдержав, передал через пацанов мне записку, в которой значилось:       «Я хочу провести с тобой ночь».       Вы еще дышите? А я уже нет. Сам не понял, как покраснел, а потом побледнел, знаю же что это для него значит и ради чего такие жертвы, если не готов морально, но шаг я оценил, даже больше…       — Я с пацанами сцепился в общаге, — за каким-то хером оправдываю вчерашнее, только зачем, он все равно никогда не верит. — Понял?..       Кивает, а сам в окно уставился, где известная всему универу парочка беззаботно сосется прямо на крыльце. Было видно, как Тёмку это задевает, как он норовит отвернуться и не может, словно представляя себя на месте одного из них, в этот момент в его душе все угасает, и он становится равнодушным, в первую очередь к самому себе.       Взяв его за руку, прячу наши переплетенные пальцы себе за спину, к батарее, вызвав благодарную улыбку.       — Я не пошутил, — одергивает меня, привлекая внимание. — Я хочу.       Народу почти нет, а те, кто сидят под дверью и ждут звонка, вообще из другой вселенной.       — Когда вдруг хотеть начал? — Я не буду его ломать, решил, и точка, и ему не позволю.       — А что? Не хочется? — Вот он, блядский отцовский характер попер, вспомнил черта, аж зажгло все внутри.       — Хочется, — передразниваю его, посильнее сжав руку, он морщится, но кисть не забирает. — Но не так.       — Как так?       — С психу. Из злости. Не знаю. — Отпускаю сам и встаю перед ним, посмотрев в глаза. Его надо видеть, в темной синеве захлебнуться можно, как в колодце, и упрямство там читается четче всего.       — Если ты не захочешь — я найду с кем. — Вот тут я чуть не сел.       — А ты ли не охренел, милый?.. — Горло саднит, как будто добро проорался, хотя говорю шепотом. — Жить надоело?       — Значит, в субботу. Отца не будет. Только попробуй не явиться! — Просто открыл рот, мой матерный протест перекричал звонок.       Пара начинается, Артем забрал свой рюкзак и, обойдя меня, пошел одним из первых в кабинет. Нет, из-за первой парты я его за шкварник вытащил и за собой утянул, но всю пару он прилежно занимался, а на меня положил здоровенный болт, не скажу, что мне это нравилось.       Если сказать, что до окончания недели я себе места не находил, это ничего не сказать. Артем, видя как меня ломает, как засматриваюсь на него, уже не скрываясь, пожирая взглядом все, чего могу коснуться, махнул на меня рукой, а заодно и ограничил доступ к себе - понимаете ли, до субботы потерплю. А я не мог терпеть! Я его когда голым представлял, у меня уже вставал и ладони потели, и хоть и было у меня порево не раз, тут был другой случай - я до беспамятства боялся сделать ему больно, оттолкнуть, боялся, что, если ему будет некомфортно, он не захочет больше и под влиянием своих страхов переметнется на гетерную сторону. Я на форумах завис, обогащаясь знаниями, как обходиться с девственниками, хотел было даже купить обезболивающее, но когда настала суббота, понял, что ни хрена в этой жизни не будет как следует и пора бы уже с этим смириться.       Артем написал в двенадцать дня, что отец уехал в командировку, после этого я, помывшись и побрившись, нацепив самое приличное, сам не поняв зачем, словно боясь не понравиться тому, кто мне о любви говорит каждый день по нескольку раз, уже выйдя из общаги и отписавшись, что скоро буду… встрял прямо рожей в плечо его отца на парковке…       Сказать, что был в бешенстве — это ничего не сказать. Еще сильнее, когда он попросил (попросил!) поговорить в машине, нес что-то про учебу, про Артема, потом дал мне попить воды, потому что горло у меня пересохло орать ему, перекрикивая колонки, что не его собачье дело, с кем я сплю и как это отражается на его замечательном сыне, а потом… темнота.       Очнулся в незнакомом месте, руки связаны над головой, и хотя могу ими шевелить и дискомфорта не чувствую, в целом ситуация плачевная. Андрей сидел у изголовья напротив, разговаривал по телефону, обсуждая что-то по работе, я плохо слышал, в голове шумело, глаза слипались. Реальность постепенно стала заполнять собой опустевшую голову, я четко увидел Артема, стоявшего у окна в ожидании и волнении, и мне стало плохо, внутренности скрутили и, потянув, стали вынимать наружу, пришлось сжаться.       — Быстро пройдет, не переживай. — Видимо, разговор был окончен, раз его величество решило обратиться ко мне. — Какие планы на сегодня?       — Ты в них точно не вписываешься. Развяжи, я на тебя заявление напишу, посадят.       — Да ну? Так и напишешь? Связали, похитили и трахнули?       — Не надейся даже. Отпусти, у меня дела.       — Твои дела сегодня побудут в одиночестве, подумают о будущем, не переживай, тебе скучно не будет. — От слов его, от взгляда липкого стало не по себе, дыхание замерло и дальше горла не проваливалось, я облизал губы и попытался сесть, но веревка была короче, чем предполагал, пришлось сползти обратно.       Он был уже без рубашки, сильный, не перекачан, как нынешние модели инстаграма, а естественной мужской красоты, с читающимся рельефом на торсе и проступающими на руках мышцами. Я не мог объяснить, почему меня к нему тянет, нет, чувствам тут не было места, но было в нем что-то такое животное, дикое, нечто первородное, оно притягивало похлеще магнита и возбуждало до испарины, а он просто сидел и смотрел с издевательской полуулыбкой.       — Ты больной, раз считаешь, что можешь все решать за других.       — Парень, — он, пересев, наклонился к моему лицу и, прижавшись к самому уху, жарко в него прошептал, — у тебя встал только от того, что ты представил, как я тебя выебу. Как думаешь: из нас двоих больной все еще я?..       Волна за волной, приливы больного возбуждения разгорячили тело, член встал, и я ничего не мог с этим поделать. Кожа плавилась от взгляда, и это без касания рук. Вдруг отчетливо понял, как до крика хочу трахаться, именно так: без ласки и нежности, дико неистово, чтобы вынесло, отключило, чтобы адреналин по полной, иначе не смогу подойти к Артему, я просто его отпугну, не смогу быть таким, какой ему нужен.       Разведя ноги пошире и, облизав губы, уставившись в его потемневшие, чуть хмельные глаза - а эта скотина была под градусом, - нагло спросил:       — Долго еще болтать будешь?..       Его ухмылку издевательскую помню, а потом пиздец…       Едва ли могу стоять, когда он закончил, сил не было даже на то, чтобы помыться, хотя весь был измазан слюнями, смазкой и спермой, уже не понятно, где чьей. Он тоже был вымотан, но не настолько, чтобы хватило сил запинать его ногами. Я стал его бояться.       Все, что было до этого, оказалось шалостью. Наши препирательства и его угрозы, он воочию показал свою власть надо мной. Я сорвал голос, жопа пульсирует адски, не берусь предположить, сколько буду заживать. Каждая мышца ноет, тянет, как при растяжении, глаза красные, во рту засуха, и сил нет вообще, даже на то, чтобы убрать его голову со своей шеи, а еще лучше засунуть ему обратно в глотку его мокрый язык, которым зализывает здоровенный засос.       Отворачиваюсь и снова пытаюсь встать, он тащит обратно на мокрую насквозь постель и ложится сверху. Если он попробует еще раз в меня что-нибудь засунуть, мне понадобится помощь - как физическая, так и моральная, просто отдам концы. Давит на грудь всем весом, дышать и так нечем, кашляю, видно, доходит, и слегка привстает на локтях. Смотрит в глаза - долго, внимательно, - ищет там правду, а я просто пытаюсь дышать, вдох-выдох, ртом, хоть как-нибудь, перед глазами уже и так все плывет. Смотрю на него, а сам до сих пор чувствую пальцы и член во мне, глубокие размеренные толчки, плавно переходящие в безбашеную долбежку.       Глухо застонав, закрываю глаза и прикусываю губу — не помогает, еще хуже становится, когда вижу, как солнце начинает всходить, а это значит — я опоздал на целую жизнь к тому, кто ждал.       Не вкладываю в случившееся никаких чувств, для меня это просто секс. Тогда какого черта я еще здесь, если руки давно развязаны? Андрей нависает сверху и, задумавшись, становится серьезным; словно прочитав мысли, находит в них знакомое имя — отстраняется.       — Ты в курсе, — говорить тяжело, связки не слушаются, — что у тебя паршивая манера воспитания?.. — Андрей пожимает плечами и продолжает сидеть рядом, благо с меня слез.       — Зато доходчивая. До тебя же дошло.       — Что ты «так себе» в постели — дошло. — Не верит, сука, да я бы сам не поверил, потому что орал под ним полчаса назад как ненормальный. — А сына ты так же воспитываешь?.. — Звонкая пощечина обожгла лицо, он даже не поморщился, а я вот ненадолго потерял зрение и долго фокусировал на нем взгляд. Отвечать не хотелось, зря я приплел Артема. — Какого тебе от меня надо, а? — спрашиваю честно, по такому случаю даже сажусь, но с подвыванием сползаю обратно, задница горит просто огнем, простреливает…       — Мне надо оградить сына от плохого влияния.       — Так переедь, и влиять на него станет некому!       — Размечтался! — Впервые за долгое время улыбнулся искренне, я даже опешил. — Как только ты от него отстанешь - я отстану от тебя.       — То есть это не единоразовый всплеск истерии, ты решил меня затрахать не только в переносном, но и в прямом смысле? Совсем дурной? — На мгновение весь сжимаюсь в напряжении. — Не сметь меня бить, я и так сейчас сдохну! Самостоятельно!       — Поцеловать, где болит?..       — У меня, вообще-то, парень есть. — Лучшая защита - это нападение, но ему, оказалось, на все плевать, если это не касается его сына.       - Значит, ты его не любишь, раз сейчас здесь. Так поцеловать?..       — Пошел ты! — И голос прорезался, и силы появились, только болеть все не перестало, каждое движение причиняло боль.       — Я и пошел. — Он как-то быстро засобирался, второпях отчитываясь, что квартира съемная, но его, могу отлеживаться, сколько нужно, ключи на тумбочке, закрою. Уже стоя в куртке, словно опомнившись, плеснул напоследок яда: — Артему передать от тебя привет?..       — Сдохни.       Я не смог ему позвонить. Не зная, как объяснить, почему не пришел, когда это было для него так важно. Из головы не шло все произошедшее, и почти сразу, как Андрей закрыл дверь, стал жалеть о случившемся. Нет, чувств не было по-прежнему, но почему-то именно с этим мужиком у меня не получалось распрощаться легко, как с предыдущими сменными любовниками и любовницами.       Артем не звонил, не писал и не выходил в сеть. Староста сказал, он не появлялся вчера на занятиях. Я продолжал лежать, в горло не лезли ни еда, ни сигареты, даже вода шла с пробуксовкой. Поднялась температура. Мышцы все время тянуло, выбаливал каждый миллиметр, жопа была словно в огне, а шея от засосов чесалась, у меня на этого мужика точно аллергия.       Мысли жалили, и чем больше старался не думать, тем больше в это погружался. Артем снился в кошмарах, и, проснувшись наутро, вдруг осознал, что не знаю, как ему смотреть в глаза. Чувство измаранности было нестерпимо сильным, нашлись силы на душ, но и это не помогло. Вечером приехал Андрей, привез что-то из еды. Не здороваясь, затащил меня на себя, а мне было настолько плевать, хоть трахни он меня сейчас - ничего не почувствую, но вместо того, чтобы причинить боль, стал смазывать между ягодиц каким-то кремом, его пальцы шевелились внутри, и слабые попытки отстраниться, приправленные стыдом, не дали результатов. Оставив тюбик на тумбе, почти сразу ушел. От него пахло Артемом, и это подкосило: в истерике я уткнулся в подушку и лежал так, пока вода из прогнившей души не перестала просачиваться через глаза.       Три дня как в тумане. Боль, паника, боязнь выходить и начинать жить как прежде, но как прежде уже не будет - это я понял в среду, сидя на лавочке возле раздевалок, когда Артем, впервые за несколько лет, мазнув по мне холодным взглядом, сделал вид, что не заметил, и просто прошел мимо. Я чувствовал запах его одеколона и то, как останавливается мое сердце, в то время как был уверен — его бьется в два раза быстрее. Сидел и смотрел ему в спину, а что я мог сказать? Прости, что предал твои ожидания и кинул, когда был больше всего нужен? Прости, что растоптал твои идеалы, что испоганил жизнь своим вмешательством, что не знаю, как извиняться, и все равно не могу без тебя жить? Какой в этом смысл? Предел был пройден, и пройден мной. Наверное, так действительно будет для него лучше.       Дни растянулись в вечность, я безжалостно прогуливал пары, в итоге позвонили из деканата и сообщили, что если продолжу в таком роде, то светит мне год в сапогах и никак иначе, пришлось идти, перспектива вернуться в родной город и обосноваться с родителями была еще хуже, чем армия. Артема почти не видел, редко его темная макушка мелькала в коридоре, а потом и вовсе узнал, что пацан мой перевелся на другие факультативы. Детское ребячество, дающее иллюзию обмана, что наши вселенные не будут пересекаться, но он в это верил, или хотел верить, и всячески меня избегал.       Желание удавиться пришло буквально через неделю, сил не осталось ни на вой, ни на битье о стены. Кулаки были содраны, а сосед и так постоянно интересовался: не стоит ли мне обратиться к врачу, ибо уже пора. Тоска пожирала все хорошее, что оставалось во мне. Хотел бы напиться, да вдруг понял, что пить-то и не с кем, знакомых полно, а чтобы друзей — нет. Не довериться, не поймут, да и нытье не мой профиль, рядом всегда был Артем, ему говорить было не надо, он все видел сам. И учеба потеряла смысл, всегда тянулся, потому что ботаник мой к знаниям кипел, и мне нельзя было опускать планку, потому что тогда были бы вместе, потому что иначе я и не представлял, как вообще жил все это время до него. Все потеряло смысл: еда, вкус, тело, способность чувствовать. Только там, внутри, глубоко, где не достать, все тянуло и тянуло куда-то, наверно, на дно. Я разучился без него жить, став беззащитным, а он научился быть сильнее, выдержав удар от меня.       Голова снова шла кругом, сигарета дымилась в пальцах, ветер злился, забираясь холодом прямо под куртку. Интересно, о чем думают самоубийцы, когда перешагивают черту? О том, что все уже кончено и ничего нельзя исправить? Ничего не станет лучше? Возможно. Но даже у них остается шанс на спасение, а я спасения не искал, намеренно закрывался ото всех, не желая сближаться. Тосковал по нему, и это меня убивало. Убивало того меня, каким я был с ним. Время не лечит. Оно рубцует шрамы. Чтобы потом вскрывать их было еще больнее, обнажив все уродство прежних травм.       Месяц. Как год жизни. Постоянная усталость. Учеба не лезет в голову, каждый раз, открывая учебник или садясь за конспект, с психу отбрасываю их на стол. Как будто помещаться знаниям уже некуда, как будто я отупел настолько, что не могу усвоить даже прочитанное.       Бухать не хотелось, никогда не видел себя спивающимся, но и пережидать в одиночку, когда меня отпустит, было выше вложенных в мое блядское тело сил. Зло не дремлет, демон будто чувствовал: подловив меня возле корпуса, затащил в авто и привез все по тому же адресу.       Безразлично смотрю, как он на ходу снимает пальто и расстегивает рубашку, подходит вплотную, обдав запахом перегара (а еще этот, севший датым за руль, учит меня жизни!). Встав вплотную, горячим влажным ртом прижимается к моему. Первый раз в жизни не запомнил оргазм, будто отключившись, очнулся уже на кухне, стоя возле холодильника. Сзади прижалось горячее тело, казалось, он даже не запыхался, и ему всегда было мало.       — Выглядишь паршиво. Никак с парнем расстался?.. — Голос, обманчиво-мягкий, на последних буквах стал острее лезвия, оно прошло прямо по рубцам, по заболевшим воспоминаниям, сначала легко, как будто бумага режет палец, а потом острием прямо по рукоятку в сердце.       Сделалось душно и одновременно холодно, внутри все замерло, только сердце, беспокойный упрямый мотор, забилось сильнее. Его грохот резонировал с размеренным глубоким дыханием Андрея. Он, как и минуту до этого, обтирался губами о мой висок, улыбаясь, а я так же смотрел в никуда, только вот за этот промежуток к ебеням рухнул мир. Мой и Артема. Он знает…       — Как ты узнал? — глуховато спрашиваю, выдавливая из себя по букве сквозь зубы.       — Узнал что? — издевается, добивая манерной речью, рук с моих плеч не снимает. Знает, ничем хорошим это не кончится.       — Что мы… с Артемом… вместе. — Все стало понятно и просто, он бы не начал так давить, верь он в простую дружбу, не полез на меня, дабы проверить, насколько это все серьезно. Осудил по поступкам, не видя того, что творится у нас с мелким внутри, он все решил по-своему и таки добился, чего хотел. Я восхищался им, его жестокостью и хладнокровием, и так же сильно хотел отомстить, только вот больное место у него одно, и ни за что не наступлю туда, это он знал тоже, поэтому и улыбался.       — Когда ты сказал про парня. Само как-то сложилось.       — Ты же гомофоб. Артем сказал…       — Артем сказал то, что я ему внушил. Повторяю, такой судьбы, как моя, я ему не желаю.       — Это из-за твоих комплексов и неспособности построить отношения ты его ограничиваешь? — Давно хотел выговориться, только вот не помогает, наоборот - еще больше вязну в собственном дерьме.       — Хочешь сказать вы расстались из-за меня? Да брось! — Наконец он отходит и театрально снимает маску, возвращая издевательский тон и это надменное высокомерие на свое лицо. — Не я тебя под себя уложил, ты сам лег. И готов поспорить, что до меня были другие, ты глубоко не девственник и нуждаешься в другого рода адреналине, рано или поздно вы все равно бы расстались, тебе нужно одно, а ему другое, ты тащишь его за собой, считая, что он своей чистотой отмоет твои грехи, и плевать ты хотел, что он чувствует. Тебе надо брать, а он умеет только отдавать. Не хочу потерять сына из-за того, что ты когда-то наиграешься. И любого порву, кто посмеет поступить так же. Артем сам это поймет, чуть позже, когда бросит пить и жрать антидепрессанты.       — Чево?.. — Не смог представить себе это, как ни старался. — Ты его на колеса подсадил?       — Он захотел сам. Нервная система восстановится, и все начнется заново, но уже с другими людьми. От тебя требуется только не мешать. — Во мне не просто говно закипело, кровь стала сворачиваться, адреналин так разогнался, что стало почти невозможным устоять на месте, но мужик давил авторитетом, давил на психику, на нервы, на больное, пригвожденный, изводил себя, не шевелясь. — А если попробуешь влезть... — Сейчас его вмешательство в мое личное пространство было хуже пощечины. Отшатываюсь, но он, злясь, цепляет за локоть и тянет к себе, обнимая за плечи. В лицо мне сует телефон, пролистывая ряд картинок одну за другой. Это было совсем недавно, но я уже плохо помню. Он, глумясь с фотошопом, исказил свою внешность до неузнаваемости, но зато четко видно меня. Пара фоток, где его член врезается в мою жопу, несколько с минетом и даже одна, как я кончаю с его, обсосанными мною же, пальцами во рту.       — Сука, — подвожу итог, скинув конечность, но он настойчиво тащит обратно, разворачивает к себе и целует без языка, жестко припечатав поцелуй к губам, словно заклеймив.       — Мы стоим друг друга, не находишь? — Отворачиваюсь, и как же его бесит игнор, конечно, его величество, избалованное любовью сына, и помыслить не может, что кто-то его будет игнорировать.       — Отпусти, — прошу почти без мата, глаза только щиплет - никак, искры сыплются. И что-то его отталкивает, заставляет отойти буквально на шаг, чтобы я мог выйти.       — Я надеюсь, ты понял, где будут эти фото, если влезешь?       Нечего было отвечать и незачем. Мы все выяснили. Только вот лучше никому не стало. Особенно Артему. Выскакивая из подъезда, с психу отправил ему СМС: «Скучаю», а через неделю во дворе универа меня ждал бледный Андрей.