Записки писателя

      Сколь бы ни было тяжело под водой — я не вынырну.       Мутная, потому темная, непроглядная толща? Мои глаза всегда щипали от воды — я и без того не разъединю близ дна своих век, свет в зрачки не занырнет. Отсутствие тепла, прикосновений? Возможность подушечками пальцев ощущать грубую, шершавую кору деревьев, влагу и гладкость крепчающих на солнце листьев не стоит отнюдь не редеющих укусов запрятанного в песке стекла. Пронзив неосторожную ногу, оно, напитывающееся кровью и голосом, взмывает вверх, утягивает все прочие осколки за собой, и там, ослепляя коварно-обманчиво красивыми бликами, взрывается кварцевым дождем, испещряет все на своем пути! — хоть плоть, хоть дерево лодочного причала; сбрасывает вспышкой боли и порывистым ветром обратно в воду рискнувшего покинуть эту мертвую колыбель. Суша — сплошь минные поля.       Раны в воде затягиваются медленно, но хотя бы так. В окружении давящей на барабанные перепонки пустоты и собственной крови, покидающей мясо вместе с отравляющей стеклянной пылью, зависаешь где-то посередине, притом не имея ни малейшего понятия, поверхность озера там, наверху — над твоей головой, или пыльное голое дно. Пузырьки воздуха, выдавленного из легких, помогли бы разобраться, да только последний панический крик выпустил наружу его целиком. Благо здесь, под водой, дышать и не надо. Время столбенеет, вскоре его примеру последует и сердце: кровь перестанет сочиться из рваных ран, мышцы и кожа стянутся, на них не останется ни шрама, но остатки стеклянного песка продолжат путешествие по венам, однажды до них доплыв. Замирающее вместе с сердцебиением течение успеет все же донести колкие блестки до головного мозга, дергающегося от резкой боли при всяком соприкосновении с ними. Вновь запущенное сердце не вынесет их оттуда прочь, лишь добавит больше искрящегося стекла. Дурное нежное мозговое желе сквозь боль и вскрики будет упорно принимать в себя стекло, сливаться с ним, терять упругость и тепло, пока пораженное им место не станет похожим на хрусталь. Мертвый прозрачный камень.       Такое не ранится, не излечивается следом, а при первом же попадании под стеклянную шрапнель разбивается вдребезги, разлетается на осколки, заражающие пока еще живые ткани по соседству. И так до бесконечности — пока когда-то мягкое существо не превратится в человекоподобную кристальную бомбу, следующую инстинкту таящегося на берегу стекла: бредущую к другим, далеким, выживающим из последних сил людям, чтобы брызгами собственного тела заразить и их.       Нет. Извини. Я не вынырну. Хрустальные фигуры бродят вокруг. Прячутся за каждым близрастущим деревом. В воду им дороги нет: толща придавит их ко дну, трещины побегут по всей поверхности, словно немые молнии по раздираемому на лоскуты небу, и, безмолвно лопнув, стекло опустится осколками в пыль, коя по глупости, взметнувшись на минуту, прикроет и спрячет, поможет ненароком создать земную ловушку под водой. Тогда у меня отберут и этот тесный темный мир, едва ли безопасный, но хотя бы бездыханный и пустой. Вряд ли мы увидимся. Так и не встретившись — прощай…