quiero para ti, sobre ti y contigo

      Хвала всем богам за послеобеденный тихий час перед вечерней тренировкой, потому что это, кажется единственное время за день, когда они оба ещё не заёбаны до краёв, и их не рубит на ближайшей поверхности, о которую можно опереться, сесть или, если уж совсем повезёт, лечь.       Поэтому они используют возможность на все сто процентов и как два заправских тюленя, хотя Игорь, наверное, больше морской котик, вроде весь такой миленький, мягонький, но если надо даст таких пиздюлей, что потом поминай как звали, разваливаются на этой безбожно огромной кровати (когда Артём увидел её впервые, то не упустил возможности обозвать всё это великолепное безобразие траходромом и подмигнуть первому попавшемуся на глаза сокоманднику, к сожалению, им оказался Марио, который просто улыбнулся и пошёл дальше, и артёмов талант комика оказался неоценённым).       Артём врубает очередную серию Сорвиголовы, на которого он не то, чтобы очень успешно пытается подсадить Игоря, самого Игоря притягивает к себе, как какую-то мягкую игрушку, за что получает укус острыми зубами в предплечье, ну натурально кот, и ласковое «уёбок», процеженное сквозь зубы.       Но, несмотря на все протесты, Игорь через десять минут уже сопит ему в шею, обвивая Артёма всеми своими конечностями. Дзюба вздыхает, вырубает телек и обнимает спящего Игоря. Внутри всё как-то счастливо визжит, словно он не почти тридцатилетний мужик, а такая девочка-подросток, которая в первый раз влюбилась, да ещё и взаимно.

***

      Просыпается он, судя по часам на стене, за сорок минут до сбора на вечернюю тренировку, и чувствует себя уже не влюблённой девочкой-подростком, а пацаном со спермотоксикозом, потому что руки Игоря наглым образом шарятся по всему его телу, а зубами он покусывает мочку уха.       — Доброе утречко, — хриплым со сна голосом говорит Артём, тут же хватаясь пятернёй за задницу Игоря.       Игорь на это лишь фыркает, обхватывает его за запястье и заводит руку за голову, затем проделывает те же манипуляции со второй рукой, обхватывая оба запястья своей ладонью.       Они долго с чувством, с толком, с расстановкой целуются, исследуя рты друг друга языками, словно в первый раз. Артём послушно держит руки над головой, хотя хватка у Игоря давно ослабла, и он бы уже давно мог высвободиться, но не хочет. Ему просто нужен Игорь, а на всё остальное совершенно плевать.       В какой-то момент, они отрываются друг от друга с таким громким чмоком, что Игорь начинает смеяться, утыкаясь лбом ему в грудь. От этого сердце Артёма делает какой-то сумасшедший кульбит, что просто пиздец. Докатился, блять, к тридцатнику.       — Игоряныч, — тянет он, и они оба прекрасно понимают, что скрывается за этим.       Игорь поднимает голову и уже не смеётся, пялится на него этими своими глазищами, и Артём натурально тонет.       Это всё слишком. Слишком близко. Слишком сильно. Слишком всё.       Артём зажмуривается и громко втягивает воздух через нос, подаётся вверх, целует: мягко так, болезненно-нежно, но Игорь отвечает точно также, поглаживает большим пальцем местечко за ухом, вторую руку отнимает от артёмовых скрещённых запястий и кладёт её ему на шею, явно чувствуя как бешено колотится предательское сердце, благодаря сходящей с ума сонной артерии. Прямо в спину дышит приближающийся домашний чемпионат, но на несколько мгновений Артёму почему-то становится плевать, несколько секунд в висках не бьёт наотмашь «лишь-бы-не-проебаться-лишь-бы-не-проебаться», несколько минут он просто растекается под руками Игоря, пока маленькая стрелка настенных часов не зависает над пятёркой, а большая готова вот-вот переступить порог из цифры одиннадцать, пока не нужно снова покидать этот их безопасный купол и сталкиваться лицом к лицу с неприветливой реальностью.