quiero para ti, sobre ti y contigo

      Когда Артём открывает дверь, то последним, кого он ожидает увидеть на пороге родительской квартиры — Игоря Акинфеева, выглядывающего на него из-под низко надвинутого на глаза капюшона толстовки. Конспиратор, ёпта, агент разведки номер тридцать пять.       — Игорь, ты чего… ты как здесь? — запинаясь на словах, спрашивает Артём.       После того, как он сбежал, поджав хвост, с подготовки к Кубку Конфедераций, то не ожидал увидеться с Игорем до следующей запланированной игры между Зенитом и ЦСКА. Колено, конечно, было уважительной и официальной причиной его дезертирства, но всё-таки не только оно было всему виной. Необъяснимое напряжение между ним и Игорем было настолько осязаемым, что даже от самой крошечной и безобидной искорки мог всколыхнуться пожар.       Проблемой ещё было и то, что Артём не знал наверняка, это только он ходит как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть и снести всё на своём пути, или Игорь тоже страдал от этого недуга.       Склоняться к варианту, что он у них один такой припизднутый, было куда проще, но, иногда, Игорь смотрел так, что хотелось просто безвольно плюхнуться перед ним на колени и умолять не отводить взгляд, прикасался так невинно, что кожа горела так, словно весь день проспал на самом солнцепёке, улыбался так, что всё внутри сжималось, а руки и ноги превращались в трясущееся желе.       Артём с переменным успехом преодолел три стадии из пяти и сейчас болтался где-то между депрессией и принятием того, что он по уши увяз в Игоре Акинфееве и, кажется, это надолго, если не навсегда.       В какой-то момент Артём понимает, что они слишком долго стоят на пороге, и как два идиота пялятся друг на друга, поэтому отходит в сторону, пропуская Игоря в квартиру, тот как-то неуверенно проходит внутрь, наконец, вынимая руки из карманов толстовки и стягивая с головы капюшон, скидывает с ног кроссовки и с какой-то нервной скрупулёзностью ставит их на коврике у двери точно по линии края, затем внимательно оглядывает прихожую.       — Ты один?       — А кого ты ещё ожидал здесь увидеть?       — Ну… — тянет Игорь, и Артём как будто только сейчас вспоминает, что это квартира его родителей. И он скрывается здесь ото всех как мальчишка, чтобы пережить свой кризис вот совсем ещё не среднего возраста.       — А, они на юбилее у каких-то там друзей, — отмахивается Артём.       — Мгхм, — уже как-то, кажется, совершенно незаинтересованно отвечает Игорь, раскачиваясь с мыска на пятку и снова пряча руки в карманах толстовки.       Всё это так напряжённо и неловко, что Артёма кривит. У них никогда такого не было, слова всегда находились сами с собой, а теперь вот даже Артём не может выдавить из себя ни звука.       Не зная, что делать или сказать, он не придумывает ничего лучше, как двинуться в сторону кухни, оглядывается, чтобы убедиться, что Игорь идёт следом — он идёт, всё ещё не вынимая рук из кофты, оттягивая её вниз, прикусив нижнюю губу и нахмурив брови.       Оказавшись на кухне, Артём наблюдает за Игорем, который подходит к холодильнику, разглядывает магниты, пальцем тыкает по лапкам и клешням немного выцветшего магнита-крабика, привезённого, кажется, откуда-то из Крыма или Сочи, затем перемещается к окну и облокачивается на подоконник, но взглядом с ним не встречается. Сам же Артём нихера не понимает, ни почему Игорь здесь, ни почему молчит.       Дзюба вздыхает и проводит рукой по волосам, лохматя их, подходит к холодильнику и распахивает его, сканируя взглядом забитые полки, потом прикрывает его так, что свет гаснет и смотрит на безмолвного Акинфеева.       — Пиво будешь? — спрашивает Артём, прекрасно зная об этой небольшой слабости Игоря.       — Лишние сколько-то там минут на дорожке, — отрезает он.       — Ой, да ладно тебе, чё будет с бутылки пива? На вот, держи, холодненькое, — Дзюба настаивает так, словно у него где-то завалялся диплом о высшем образовании по специальности змея-искусителя.       Игорь морозится несколько секунд, но всё-таки берёт бутылку из руки Артёма, сталкиваясь с ним пальцами и посылая ток по всему телу.       Он открывает бутылку и делает глоток, Артём так и зависает у открытого холодильника, со своей бутылкой в руке, потому что, блять, ну Игорь, кто вообще так пьёт пиво? Нельзя делать это так… сексуально? Пиздец.       Именно за этим залипанием Игорь его и ловит, решившись наконец-то встретиться с ним взглядом.       — Тём, я приехал сюда… я хотел спросить, — с запинками начинает он, — то, что ты сказал тогда… после того раза… в общем, перед Черногорией это правда?       У Артёма глаза лезут на лоб, это явно не то, что он ожидал услышать. На самом деле, все эти два года он надеялся, что Игорь забыл об этом или, как и он, делал вид, что никаких признаний не было, и того скандала тоже.       Дзюба нервно сглатывает, всё-таки открывает свою бутылку, делает глоток и чуть не давится при этом.       — Ты хотел правду, я сказал её тебе. Предупреждал же, что тебе не понравится, — откашлявшись, отвечает Артём.       Игорь кивает и снова прикладывается к горлышку. Они опять долго молчат, Артём зависает с прижатым к губам стеклом, не зная, что сказать.       — А сейчас? — внезапно спрашивает Акинфеев.       — Что?       — Сейчас это всё ещё правда?       — Игорь… — голос срывается и получается совсем не похожим на свой собственный.       Больше Артём ничего не говорит, изучая изгибы ушной раковины и острые скулы, почему-то вспоминает какими круглыми были щёки Игоря в конце нулевых, и насколько проще всё тогда было. Зачем-то улыбается этим воспоминаниям. Игорь же на него не смотрит, узор на обоях его привлекает куда больше.       — Просто ответь, — говорит Игорь, словно обращаясь к стене, потому что всё ещё не удосуживается повернуться.       — Зачем тебе это? Разве и без этого всё не пиздецки сложно?       — Мне надо знать, Артём. Понимаешь, надо, — неожиданно громко для последних минут пятнадцати говорит Игорь, наконец, поворачиваясь. Артём вздрагивает, — Тём, пожалуйста, — уже тише.       — Правда, — просто отвечает Артём и в несколько больших глотков допивает своё пиво. Оно, конечно, не опьянит, как хотелось бы, но может чем-то поможет с бешеным стуком в висках.       — И для меня, — едва различимым шёпотом говорит Игорь, но в кухне, где даже холодильник не шумит, современные технологии форева, всё прекрасно слышно.       Артём вскидывает голову.       — Что, прости?       — Я тоже не могу, — частит, словно боясь передумать, Игорь, — Как ты говорил… есть, блять, спать, дышать. Не могу. Ничего. Обычно, всё как-то легче, но сейчас, перед кубком, когда ты был всё время на глазах. Тём, это всё такой пиздец, Тём…       — Пиздец, — подтверждает Артём, берёт отставленную на подоконник бутылку Игоря и делает глоток из неё, но Акинфеев тут же забирает её и также в несколько глотков опустошает, затем долго и пристально смотрит на Артёма, и глаза у него почему-то загораются решимостью. И Артём не знает, ему радоваться или пугаться, поэтому просто нервно прочищает горло и пялится на Игоря в ответ.       — Я хочу кое-что попробовать.       — Что? — ошалело спрашивает Артём.       Взгляд Игоря перебирается с глаз на губы. Артём нервно сглатывает — это то, о чём он не может заставить себя прекратить думать на протяжении нескольких лет, это то, о чём он мечтает так долго, это то, что вгоняет его в панический ужас, до трясущихся пальцев.       — Можно, Тём? — медленно, очень медленно, словно приближаясь к испуганному зверьку, рука ложится ему на шею.       То, что вот-вот произойдет, может разрушить всё или же возродить мир заново. И Артём боится. Он пиздец как боится, что одного, что второго. Первое может разрушить между ними всё, их отношения, их дружбу. Второе может разрушить его. Каков вообще шанс того, что он сможет нормально жить и функционировать после этого?       Артём кивает.       Игорь делает шаг, преодолевая оставшееся между ними расстояние, кладёт и вторую руку на шею, кажется, чуть привстаёт на мыски, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Руки Артёма неуверенно-медленно опускаются на талию, а пальцы тут же сжимаются вокруг ткани толстовки, он чувствует дыхание Игоря на своих губах, а дальше ничего. Ёбанный второй большой взрыв, старая вселенная трещит по швам, и на её месте зарождается что-то новое и неизведанное.       Игорь колючий там, где Артём привык чувствовать мягкость, у него шершавые губы, горькие от выпитого пива и с уже едва различимым привкусом мятной жвачки.       То, что они делают, с натяжкой можно назвать поцелуем — невесомые касания губ, мягкие, нежные и горькие. То, что происходит между ними, наверное, не стоит называть любовью — это ведь так неправильно, так сложно, так… нужно.       Они отрываются друг от друга, соприкасаются лбами и просто дышат, потому что воздуха не хватает так, словно отпахали несколько часовую тренировку.       Артём не помнит, как и когда его руки оказались у лица Игоря, но вот он уже скользит пальцами по вискам, скулам, щекам, губам, подбородку, шее. Ему нужно убедиться, что Игорь вообще реальный, что всё это реально, что он в какой-то момент не поехал кукушкой и даже не заметил. Но пальцы жжёт от колкой щетины, а губы обдаёт горячим дыханием, и чужие пальцы так же невесомо скользят по плечам, рукам, спине, пояснице.       — Мы проебались? — спрашивает Игорь, и он так близко, что его губы касаются губ Артёма.       — Да? Нет? В какой-то степени?       Игорь кивает и снова целует, теперь не так нежно и невинно — зубы цепляются за раздражённую, сухую кожу. И это так хорошо, что хочется сдохнуть прямо здесь. Или остаться жить в этом моменте навсегда. А из лёгких снова куда-то пропадает весь кислород, и их болезненно-приятно жжёт.       Артём облокачивается на подоконник, тянет Игоря на себя, заставляя встать между его вытянутых ног, обвивает руками шею и прячет лицо в плавном изгибе между шеей и плечом. Он чувствует, как его заключают в объятия сильные руки, и пиздец-пиздец-пиздец. Как он вообще раньше жил без этого? Да, он же сдохнет, если Игорь разомкнёт свои объятия.       — Игорь, — шепчет в шею Артём, растягивая первую букву имени, — Что за хуйню мы творим?       — Не спрашивай об этом меня, я понимаю ровным счётом нихера, — неразборчивым голосом отвечает Игорь, прижавшийся губами к его макушке.       Артём обнимает чуть крепче, прежде чем немного отстраниться, чтобы заглянуть в глаза Игорю и снова прижаться своим лбом к его.       — И что теперь делать, Игорёк?       — Не знаю, ничего не понимаю, Тём, — Игорь снова касается его губ своими, и голова идёт кругом, а сердце бешено заходится в груди, — Мне надо подумать, хорошо? Нам обоим, — снова поцелуй, после которого Артём как слепой котёнок тянется за отстраняющимся Игорем.       На это Игорь впервые за сегодня улыбается, поднимает руку к лицу и проводит большим пальцем по изгибу брови. Артём снова тянется губами к губам, но стоит ему приблизиться, как в кармане джинс Игоря начинает разрываться телефон, и они отлетают друг от друга как от огня.       Игорь достаёт телефон, смотрит на экран, но трубку не берёт, наоборот отключается и убирает затихший гаджет обратно.       И Артём так отчётливо понимает, что этот звонок всё похерил, что хочется взять этот тупой телефон, вырубить его и никогда не включать, чтоб не звонило всякое мудачьё.       — Я пойду, наверное.       Артём вскидывает голову и, наверно, что-то мелькает на его лице, что Игорь мягко улыбается, преодолевает возникшее между ними расстояние и целует так, что Артёму кажется, что он только что опьянел настолько, что выпей он в одно лицо бутылку водки, то всё равно был бы трезвее, чего уж говорить о ранее выпитом пиве.       — Артём, не воображай никакую хуйню, подумать, помнишь? — и целует в сломанный нос, и внезапно, это чуть ли не дороже всех остальных поцелуев, отстраняясь, говорит: — Пойдём, закроешь.       У двери Игорь обувается и снова натягивает на голову капюшон, Артём решает не расстраивать его тем, что маскировка эта ну так себе, кому надо, они узнают.       Игорь уже держится за дверную ручку, когда всё же оглядывается, и Артём только этого и ждал. Он срывается с места, вжимает Игоря в дверь и целует — жадно, мокро, неаккуратно. Когда они отрываются друг от друга, у Игоря блестят покрасневшие губы, приоткрыт рот, зрачки такие расширившиеся, что едва ли видно радужку. И Артём готов поставить немалую сумму на то, что выглядит примерно так же.       — Это чтобы думалось лучше, Игорёк.       Игорь кивает, снова нащупывает ручку, открывает дверь и в этот раз всё-таки уходит.       Артём возвращается на кухню, видит две пустые бутылки из-под пива и… О, господи, блядство, он что, только что на кухне своих родителей целовался с Игорем Акинфеевым?