quiero para ti, sobre ti y contigo

      Ганчаренко       Он же тренер, ёпта, это его работа замечать проёбы игроков, пусть даже эти игроки и не в его команде. Но то, что у Дзюбы есть дикое желание забить Игорю очевидно, кажется, всем на этом стадионе и вне него, а ещё очевидно то, что у него проблема, потому что нихуя у него не получается это сделать. И дело даже не в отличных сейвах Акинфеева или стараниях защитников, но, чтобы разбираться, это психологическое или что-то другое, у Ганчаренко времени нет, за своими раздолбаями нужно следить, а чё там у Дзюбы пусть Семак думает.       Только вот «чё там у Дзюбы» Виктору всё-таки приходится узнать, потому что точно такое же «чё» обнаруживается и у Игоря, а это его проблема, его, блять, на Семака уже не свалишь. Одно счастье, с Игорем, вроде как, всё куда проще, в том смысле, что как Дзюба он не проёбывается, и берёт все неловкие попытки зенитовского нападающего закатить ему в ворота с привычным для Игоря хладнокровием.       Если быть честным с собой, то Ганчаренко бы и не заметил акинфеевских проблем, если бы он самолично не имел счастье лицезреть ехидную физиономию Игоря, когда тот сделал очередной сейв. Это не похоже на Акинфеева, вот вообще ни разу. Нет, он не безэмоциональный робот на поле, он раздаёт советы, орёт так что вянут уши, и слушаться его начинают и свои, и чужие, он злится, бьёт руками по газону, если что-то не получается, он радуется, хоть и как-то сдержанно, но Игорь не злорадствует. Никогда. И это блять. Просто блять.       Ганчаренко оглядывается на Иваныча, чтобы убедиться, что не один сейчас видел эту хуёвину, но тот, как назло, что-то втолковывал Помазуну и не имел счастья лицезреть этот звоночек, намекающий на ёбанный конец света! Он возвращает взгляд на поле и натыкается на ничуть не расстроенного Дзюбу, который перемещается ближе к своей половине поля, потому что его пионеротряд начал контратаку. Виктор делает себе мысленную пометку поговорить с Игорем после матча и переключает всё внимание на игру.       Только поговорить не выходит, Акинфеев, опять-таки, нихера не похоже на себя, быстро собирает свои манатки и сваливает со стадиона, не дожидаясь остальной команды. А потом это уже как-то забывается.       А во время следующего матча с Зенитом всё повторяется. И во время последующих тоже… И из раза раз, Виктор оглядывается на свой тренерский штаб, но те даже бровью не ведут; в какой-то момент он даже пробует найти поддержку в лице Семака, блять, и там его ждёт разочарование — Сергей, кажется, тоже нихуя не замечает, то раздавая указания полузащитникам, то внимательно наблюдая за полем. Он что один единственный здесь это видит?!       В конце концов, Ганчаренко всё-таки решает обсудить эти странности с Акинфеевым, но тот мастерски уводит разговор в другое русло. Он нихуя не понимает, и это ему не нравится. Совсем.       То, что эти два брата-акробата спелись известно всем и давно, плюс Чемпионат и их нестандартное двойное капитанство укрепило эту связь, но это всё равно ни черта не разъясняло. Не Дзюбой, как говорится, едины. Игорь стоял на воротах сборной, как и на воротах ЦСКА, с пелёнок, и Артём не первый футболист, с которым они так поладили, но такого особого отношения удостаивается почему-то только он.       На самом деле, Виктор бы уже давно и забил бы на непростые взаимоотношения этих двоих, если бы не дело принципа, ну, блять, надо было ему довести это «расследование» до конца, да и, чего уж там, любопытно. Но Акинфеев молчит как партизан, Иваныч не замечает ничего подозрительного, из сборников пораспрашивать можно только Марио, но тот, даже если и знает что-то, слишком тактичен, чтобы поделиться сплетнями, если таковые вообще имеются. Он даже пытается допросить Артёма, но тот только отшучивается в своей привычной манере, а потом переводит тему, так же профессионально, как делает это Акинфеев, нахватался, сука.       Но ведь всегда тайное становится явным, поэтому ответ на его вопрос неожиданно подкрадывается со спины и ударяет сковородкой по голове.       Чёрт знает, зачем его занесло в эту «нежилую» часть ВЭБа, позже, Виктор, конечно, решит, что сердце подсказало, или воздалось за его мучения, но сейчас, идя по непривычно пустым коридорам, он об этом даже не думает. Ганчаренко просто бродит здесь в поисках Акинфеева, потому что кто-то от кого-то слышал, а этому кому-то рассказал кто-то другой, что видел Игоря, проходящего вот где-то здесь, в этом районе, минут десять назад. Зачем и почему никто не знает, но, вроде, видели. Только вот он никак не ожидал найти в одном из полуподсобных помещений не только Акинфеева, но и Дзюбу с ним за компанию.       Виктор просто открывает все двери подряд, пока за одной из них, посреди сеток с мячами и тренировочного снаряжения не обнаруживаются эти двое. Оба уже переодеты в игровую форму, даже игоревы перчатки привычно зажаты у него подмышкой, одна рука Игоря лежит на шее у Дзюбы, вторая на рёбрах, сам Артём держит его за бёдра, и стоят они настолько близко друг к другу, что там даже если очень постараться, вряд ли найдёшь хоть сколько-нибудь миллиметров. Акинфеев говорит что-то совсем тихо, прислушивайся-не прислушивайся — ничего, кроме каких-то обрывистых звуков не разобрать, Артём покорно кивает и прижимается своим лбом к игореву.       И именно в этот момент все пазлы в голове у Ганчаренко складываются в единую картинку, всё становится просто и понятно, и он сам удивляется, почему не догадался раньше, ведь это было на поверхности.       Когда Игорь начинается приставать на мыски, Виктор откашливается, извещая их о своём присутствии, и со слегка садистским удовольствием наблюдает, как они вздрагивают и отлетают друг от друга на добрых полметра. Он кивает им, а затем снова закрывает за собой дверь, прислоняется к стене и ждёт. Из-за стены слышится громкое дзюбовское: «Сука блядство!», Виктор хмыкает.       Удивительнее всего то, что его мало смущает… хм, плоскость, в которой вертятся их отношения, спортивный фактор занимает его куда больше. Потому что в это дурацкое расследование он ввязался только из-за того, что заметил проблемы Дзюбы, и последнее, чего ему нужно — это то, что Игорь тоже может пасть жертвой этой сентиментальности и проебаться не меньше. Серьёзно, ему достаточно пиздостраданий, которыми занимается молодняк после своих промахов, Виктор ни морально, ни физически не готов разбираться с возможным мозгоёбством Акинфеева.       То, что у Игоря полно тараканов в голове — не новость, у кого их, блять, нет? Но как-то так повелось, что Акинфеев сам справляется с ними, так что Ганчаренко серьёзно не готов с ними столкнуться.       Первым из-за двери показывается Дзюба, он так непривычно для себя самого отводит взгляд, но всё равно кривовато улыбается и жмёт руку в знак приветствия, слегка приобнимая и похлопывая по плечу, затем разворачивается и уходит, не сказав ни слова, лишь перед самым поворотом оглядывается, встречаясь глазами, с уже стоящим рядом с Ганчаренко Акинфеевым, который лишь кивает ему в ответ, а затем поворачивается лицом к Виктору.       Тот в свою очередь делает глубокий вдох:       — Игорь… — и замолкает, внезапно, у него нет слов. Точнее, их у него сотни, и они жужжащим роем крутятся в голове, но сложить их в одну связную мысль не получается.       Акинфеев тоже молчит, в течение нескольких секунд удерживая его взгляд, а потом спокойным голосом, словно выловив общую идею волнений, гложущих его изнутри, говорит:       — Всё под контролем, Виктор Михалыч, — и ещё некоторое время серьёзно и внимательно смотрит ему прямо в глаза.       Виктор невольно хмыкает, Игорь всё-таки неплохой психолог, хотя ничего удивительного тут, в принципе, и нет, после десяти с лишним лет капитанства.       Эти три коротких слова успокаивают его как очень неплохой транквилизатор, что в итоге, Ганчаренко кивает, сам удивляясь почему думал, что всё пойдёт по пизде. Это же Акинфеев, откуда вообще взялись мысли, что он может как-то проебаться? Зная его упёртость, правильнее было бы думать, что в свете этих обстоятельств, он будет даже лучше, чем обычно.       Виктор снова кивает, хлопает Игоря по плечу и направляется в сторону раздевалок. За спиной слышится уверенное цоканье шипов на бутсах.       Жуков       Сергей не сразу понимает, что что-то в жизни его друга поменялось. Возможно, он бы даже и не узнал ни о чём, если бы несколько раз не оказывался в нужное время в нужном месте.       В первый раз это случается, когда Игорь заскакивает к нему в гости просто так, потрепаться ни о чём. Они как раз сидят на кухне и навёрстывают упущенное в жизнях друг друга, когда у Игоря начинает разрываться телефон и на экране всплывает фотография, сэлфи, Артёма Дзюбы, у которого на голову натянут капюшон толстовки и туго затянуты верёвки на нём, а сам он показывает в камеру язык. Уже только это… странно? Игорь не тот человек, который ставит фотографии на контакты, предпочитая ограничиваться стандартным изображением.       — Извини, я возьму. Это явно что-то важное, иначе бы он просто завалил меня сообщениями, — оправдывается Игорь и принимает вызов.       Тут же из трубки слышится громогласный голос Дзюбы.       — Приветики! Игорёк, что делаешь? — и тут же продолжает, не дожидаясь ответа, — Ну, вот допустим, ну, не знаю, если бы я чисто случайно оказался сегодня в Москве, мы могли бы увидеться? Пожалуйста, скажи «да», потому что я пиздец как соск… — Игорь очень резко убавляет звук вызова, и Сергей не слышит окончание фразы, но догадаться не сложно.       Акинфеев кидает на него внимательный взгляд, машет рукой себе за спину, встаёт и быстрым шагом удаляется куда-то в глубину квартиры, начиная говорить что-то в трубку не громким голосом.       Игоря нет не меньше пяти минут, за которые все мысли в голове Жукова успевают раз десять метнуться из крайности в крайность. Сначала он наивно думает «Ну что такого в том, что друг соскучился по другу?» Серёга по Игорю тоже скучает, когда они не видятся месяцами, а это футболисты, у них такой график, что чёрт ногу сломит. Потом до него очень медленно доходит, что он идиот, потому что не стал бы Игорь так срываться и скрывать разговор с другом, он сотни раз общался со своими друзьями, коллегами и родственниками при нём, и не было никаких смущений и секретов. Но его загадочное поведение ведь не значит, что… Игорь же не мог?.. Или всё-таки мог?       Его размышления над этим вопросом, вполне себе дотягивающим до трагедии уровня Шекспира, прерывает как раз причина этих раздумий. Игорь снова усаживается на стул напротив него, всё ещё сжимая телефон в руке.       — Ммм, слушай, я посижу ещё полчасика, и побегу. Встретимся тогда где-нибудь ближе к концу месяца, окей? — и это так видно, что мыслями он уже слишком далеко отсюда, что нет даже смысла что-то говорить.       У Сергея на языке крутится сотня вопросов, но он не озвучивает ни один из них, лишь кивая.

***

      После Дзюба просто время от времени всплывает в их разговорах, намного чаще всех людей хоть как-то связанных с профессиональной жизнью Игоря, но пока не так часто, как дети и Катя. И, наверное, это было… облегчением? Так что в какой-то момент Жуков перестаёт обращать на всё это внимание и просто плывёт по течению.       Потом случается Чемпионат Мира и те самые катания на руках, фотографии которых со всех возможных ракурсов облетают, наверное, полмира. И Сергей снова задумывается, но быстро отмахивается от этих мыслей — парни вышли в ¼ Чемпионата Мира, вся Россия голос сорвала, чего уж говорить про самих виновников торжества. Он сам не знает, как бы повёл себя, окажись на их месте.       Дальше жизнь снова продолжает идти своим чередом: они разговаривают, встречаются, ездят на рыбалку, у него выходят песни, Игорь уходит из сборной, Артём Дзюба продолжает с завидным постоянством всплывать в их разговорах. И это всё становится таким привычным, что Сергей окончательно перестаёт обращать на это какое-либо внимание и забрасывает свои мысли, предположения и подозрения в самый дальний ящик.

***

      Так могло бы продолжаться и дальше. Если бы на одну из их тех самых совместных рыбалок Игорь не притащил бы с собой Дзюбу.       Акинфеев даже представляет их друг другу, словно они и без того не знают, кто есть кто.       — Серёг, это Артём. Тём, Серёга, — довольно объявляет Игорь, вытаскивая из багажника удочки и наблюдая за тем, как они жмут руки.       Но, наверное, он всё же был прав, сделав это, всё-таки они знают друг друга как футболиста и певца, но не как друга Игоря. Хотя если учитывать то, сколько раз за последние несколько лет Жуков слышал истории, начинающиеся «А вот, кстати, Дзюба…», «Артём недавно такое выдал…» и всё в таком роде, то можно было бы и задуматься, а так ли плохо его знает Сергей? Зато теперь у него появляется отличная возможность действительно узнать Артёма и составить своё собственное мнение о нём.       И Артёма много. Очень много. Он большой, громкий, даже когда пытается говорить шёпотом, потому что «ну, бля, на рыбалках же положено шептать, да? Это такая тема», жутко обаятельный, и сомневаться не стоит, если ему стукнет в голову продолжить карьеру на телевидении — его половина каналов с руками и ногами оторвут. А ещё он бесконечно шутит, и даже если эти шутки не всегда удачные или прямо-таки не очень смешные, Игорь всё равно смеётся, чуть ли не до надрыва. И чем больше смеётся Игорь, тем больше шутит Дзюба. И ко всему прочему, он безумно тактильный — уже через час знакомства, Артём заключает его в немного неловкие объятия, от Игоря же он не отлипает от слова совсем, и что удивительно, Игорь совершенно не против этого, а иногда даже отвечает ему взаимностью, в один момент даже приглаживает ему растрёпанные ветром и руками самого Дзюбы волосы. И делает это так неосознанно, что Сергей замирает на месте и пытается припомнить, чтобы Игорь вёл себя так даже с самыми близкими друзьями. Не вспоминает.       После этой знаменательной рыбалки вопросов у Жукова становится ещё больше, а ответов на них, как и на старые, нет совершенно.

***

      Но, наверное, решающим моментом всей этой эпопеи, растянувшейся не на один год, становится подслушанный разговор. Честно, это случилось совершенно случайно. Просто Игорь неплотно прикрыл за собой дверь, а у Сергея слишком хорошо развит слух, так как профессия всё-таки обязывает.       Сначала Игорь долго молчит, время от времени хмыкая, а потом всё-таки удивлённо спрашивает:       — Что ты сделал? — после этого следует очередная пауза, но ответ Дзюбы разобрать невозможно никак, даже с очень хорошим слухом, — Ты ебанутый, блять, Тём, — со смехом в голосе говорит Игорь, — Да, приеду я, приеду, конечно. Не задавай глупых вопросов, — снова пауза, — И я тоже, — голос почему-то становится подозрительно хрипловатым, — Всё, давай, тогда, до дома.       Игорь снова появляется в комнате с мягкой улыбкой на губах, но, наверно, улавливает что-то шестым чувством, потому что резко меняется в лице, и взгляд его становится так непривычно для Жукова колким.       — Что? — с подозрением спрашивает Акинфеев.       — Мне кажется, нам давно следовало поговорить.       — О чём?       Сергей кидает многозначительный взгляд на всё ещё зажатый в руке Игоря телефон.       — О том, что происходит между тобой и Дзюбой…       — С чего ты вообще взял, что что-то происходит? — с вызовом спрашивает Игорь.       Они долго сверлят друг друга взглядами, пока Сергей неведомым, даже для себя, образом не побеждает в этой битве, и Игорь, тяжело вздохнув, садится напротив него и начинает нервно крутить в руках телефон.       — Просто сразу прими тот факт, что чтобы ты сейчас мне не сказал, ничего не изменится.       — Ну для начала, я хочу знать, что именно у вас с ним происходит.       Акинфеев впивается в него взглядом.       — Раз спрашиваешь, значит, уже знаешь.       — У меня есть теория, теперь нужно подкрепить её фактами. Так что у тебя с ним? — спокойным голосом спрашивает Жуков, хотя совершенно не понимает, что творится у него внутри.       — Отношения, — коротко отвечает Игорь после долгой паузы.       — Не дружеские?       Ответом служит отрицательное покачивание головой.       — Игорь… — начинает Жуков, но тот тут же резко меняется в лице. О, Сергей знает это выражение, точно с таким же Игорь стоит на воротах, когда его главная и единственная цель защитить эти семь с лишним метров железа и сетки, — Хорошо, я молчу, не заводись.       — Я не завожусь, — эти слова Игорь разве что не выплёвывает сквозь плотно сжатые зубы, — Ты просто не понимаешь…       — Так объясни.       Игорь прикусывает нижнюю губу, катая её между зубов, поднимает взгляд на Сергея, долго смотрит на него с нечитаемым выражением на лице и, кажется, что-то находит, потому что физически можно увидеть момент, когда он принимает неизбежное и отпускает себя.       — Артём… Я… Мы… Мы честно пытались, но… ничего. И это — то, что происходит между нами — это должно быть неправильно, но на самом деле, это так правильно. Просто… Артём, он… Я уже никак без… Я никак, Серёг, — Игорь частит и заикается, так не похоже на себя, и то, что вырывается из его рта больше похоже на невнятный набор слов, из которого с трудом можно составить осмысленное предложение, но Сергей каким-то неведомым образом понимает всю эту бессмыслицу, кивает и больше ничего не спрашивает. Игорь облегчённо выдыхает.       Вопросов меньше не стало, но, вроде, хоть как-то разобрались с ответами, из которых понятно только то, что уже ничего не сделаешь — все причастные слишком глубоко увязли во всём этом, и выбраться они могут только своими собственными силами. Но есть стойкое ощущение того, что прикладывать эту силу они не собираются.       Поэтому Сергею остаётся только принять всё как должное, просто продолжать плыть по течению и надеяться, что всё закончится самым благоприятным для всех образом. Если закончится.       Катя       Катя знает Игоря как облупленного. Она может рассказать значение каждого взгляда, каждой улыбки, объяснить почему он хмурится или поджимает губы именно таким образом, почему дрожат или сжимаются пальцы, почему горят уши и из-за чего выступил на скулах румянец. Если нужно, она может написать научную работу, диссертацию, если хотите, на тему: «Игорь Акинфеев».       Катя легко определяет, когда он зол, когда расстроен, когда пытается что-то скрыть, когда врёт, когда его мучает совесть, когда он счастлив.       Когда влюблён.       Ей даже кажется, что она понимает всё раньше него. Просто в какой-то момент, во время разговоров, Игорь начинает отводить взгляд, едва заметно. Он улыбается телефону так, как улыбается (улыбался? Нет, ещё продолжает) ей. Жмурится, смеётся, начинает что-то быстро печатать. Уходит в одну из комнат, не запирается, но и не оставляет дверь раскрытой. И из-за двери слышен голос. Смех. Шёпот. Тихий и неразборчивый. Снова смех. Много смеха. Смотрит виновато. Обнимает крепче и целует горче.       Бывают дни, когда Игорь скрывается в детской и оттуда раздаётся заливистый смех. И Катя знает. Даня с Евой умотаются и уснут, а он выйдет из комнаты, обнимет и не будет отпускать несколько бесконечно коротких минут, будет гладить по волосам, неразборчиво шептать в плечо что-то напоминающее «прости», в этом она не уверена, и «люблю», здесь она не уверена в адресате. А потом уйдёт. Не на сборы, не на базу, не на рыбалку с Серёгой, не на ужин с кем-нибудь из сборной или клуба. И Катя ничего не скажет вслед.       А вернётся через день, или два, возможно, три, или неделю, чуть более виноватый, чуть более счастливый, бесконечно влюблённый, и без кусочка сердца, который оставил как обещание, пахнущий домом, но не их домом. В этот раз не обнимет, потому что ему нужно сохранить другие прикосновения, другие запахи, другие губы. И Катя снова промолчит, лишь улыбнётся. Горько.       Но когда-нибудь, настанет такой день, когда она сможет перебороть себя, унять дрожь в голосе и руках, и попросит передать Артёму привет. И она впервые не знает, что сделает Игорь, что он почувствует. Как отреагирует. Когда-нибудь. Но сегодня не этот день.