quiero para ti, sobre ti y contigo

      Когда на Игоря обрушивается понимание того, насколько сильно они увязли друг в друге, ему просто-напросто становится страшно. В какой-то момент он чётко осознаёт, что буквально живёт на две семьи. И не он один. Его внезапно до чёртиков пугает серьёзность их отношений, хотя нельзя сказать, что у них изначально всё было несерьёзно, просто теперь, по прошествии стольких лет, это особенно чувствуется.       Ко всему прочему, Игорь понимает, что Артём в его жизни присутствует дольше Кати, дольше их детей, его семьи, которую многие считают идеальной. Какая ирония! И это было бы ложью, сказать, что влюбляться в Артёма он начал не так давно. Давно. Раньше, чем в Катю. Просто это происходило намного медленнее, той волны чувств, которая накрыла его с женой.       Нельзя ведь любить двух людей одинаково? Нельзя. Игорь знает. Все так говорят. Его снова относит на несколько лет назад, когда он считал все бушующие к Артёму чувства неправильными, и ведь они всё ещё неправильные? Даже не смотря на проецируемую ими ауру правильности.       И неправильность их не только в том, что Артём того же с ним пола, а в большей степени в том, что из-за них Игорь предаёт Катю, а вместе с ней Даню и Еву. И это даже хуже. Предаёт всё то, что закладывалось в его разум с малолетства о том, что жениться следует один раз и на всю жизнь, что нужно любить жену, и он её правда любит, только и Артёма Игорь тоже, кажется… не кажется, любит.       Этими мыслями Игорь терзает себя не день и даже не два. И в какой-то момент всё-таки приходит к единой мысли и общему решению, с которым не хочет мириться его сердце, даже разум не до конца с этим согласен, но так будет правильно. И, наверное, легче.

***

      Игорь пустым взглядом смотрит в окно, когда хлопает входная дверь, и Артём, как обычно громкий, такой Артём, заваливается в квартиру.       — Игорь! — зовёт он из прихожей, скидывая верхнюю одежду, но ответа не следует, — Ты чего тут ныкаешься? — спрашивает, уже заходя в комнату и наваливаясь на него, обнимает со спины. От него пахнет салоном машины, холодным зимним воздухом и просто Артёмом. Игорь вдыхает поглубже и каменеет под этими тёплыми, большими руками, — Игорь? — то, что Артём понимает, что что-то не так, слишком очевидно. Он, как и Игорь замирает, затем убирает руки и отходит на шаг назад, — Что?       — Нам нужно поговорить, — холодно, как только может, говорит Акинфеев, отворачиваясь от окна и стараясь не смотреть в эти голубые глаза, иначе всё пойдёт по пизде. Он чисто физически не может устоять перед ними. Никогда не мог.       Он сам не понимает, почему решил прекратить отношения именно таким способом, почему просто не поговорил и ничего не объяснил. Но зато Игорь знает, что Артём сможет его переубедить, дать понять, что это плохая идея. А это не плохая идея. Так ведь?       — О чём?       — О том, что между нами происходит.       Артём делает очередной, кажется, неосознанный шаг назад, Игорь смотрит ему куда-то по правое ухо, в стену, и скрещивает руки на груди в защитном жесте.       — И? — подталкивает Артём, Игорь кусает изнутри щёку.       — Это пора заканчивать. Повеселились и хватит.       — Что прости? — переспрашивает Артём, вскидывая брови и морща нос.       — Говорю, что повеселились и хватит. Всё. Мне надоело это, я не хочу больше этих… отношений, — последнее слово он разве что не сплёвывает, ощущая металлический привкус на языке и не сразу понимая, что прокусил кожу на щеке.       — Ты не хочешь… — повторяет Артём, делает очередной шаг назад, упирается в кровать и, не удержав равновесия, садится на неё. Игорь кивает, — Охуенно! — вполне ожидаемо взрывается он, тут же снова вскакивая на ноги, — Чего хочу я — это, естественно, дело десятое. Может ещё что-нибудь хочешь сказать?       — Ну чего ты заводишься? Это же просто секс, расслабились, получили удовольствие, разошлись, — на удивление спокойным голосом отвечает Игорь, хотя внутри всё крутит от мерзкой лжи, срывающейся с его языка. Он сам не понимает, почему Артём верит ему, но появляется ощущение, что получилось наврать на Золотого Орла, минимум. Игорю противно от самого себя, пальцы до боли впиваются в бока, — Без обид, Артём?       — Без обид, — сквозь зубы цедит Артём, сжимая кулаки.       Игорь совершенно не боится, он на сто процентов уверен, что Артём его и пальцем не тронет, хотя Игорь заслуживает этого, потому что он сам, с радостью, надавал бы себе по роже, до сбитых костяшек. Так что да, страха нет, есть только бесконечное чувство отвращения к себе. Но он всё делает правильно, так надо. Так будет легче.       Игорь, наконец, переводит взгляд со стены за плечом Артёма на его лицо, и очень надеется, что это просто свет уличных фонарей из окна их квартиры играет с ним злую шутку, и блеск в этих голубых глазах — это просто блики, отражение московских огней. Потому что если нет, то он… он не знает, что нужно будет сделать, чтобы стереть это изображение из памяти. Игорь ещё сильнее впивается руками в кожу, стягивающую рёбра, сомневаться в том, что там останутся расплывчатые фиолетовые следы от собственных пальцев, не приходится.       — Тогда увидимся на следующей игре, — сам не зная как, выдавливает он из себя и спокойным шагом выходит из комнаты, а затем, натянув куртку и кроссовки, и из самой квартиры, негромко прикрыв за собой дверь. До машины Игорь спускается бегом по лестнице, не заметив, как пролетел все этажи.       Противный голосок где-то внутри ехидно спрашивает: «Ну что, доволен? Стало легче?»

***

      Посреди дороги домой он ощущает, как резко сдавливает грудную клетку, поэтому, наплевав на все правила дорожного движения, Игорь выкручивает руль, не удосужившись даже включить поворотники, съезжает на обочину, роняет голову на руль и пытается дышать. Горло давит и саднит, по салону проносится непонятный звук, похожий то ли на хрип, то ли на всхлип. Он не понимает, что это, и, если честно, ему наплевать, если это машина, то пусть хоть взорвётся, плевать. Боль в груди невыносимая, а дышать всё ещё получается через раз.       Осознание того, что эти звуки издаёт сам Игорь, приходит не сразу, как и понимание охватившей его панической атаки. С ним уже случалось такое, когда шансы того, что он снова выйдет на поле, были ничтожно малы, но защитная реакция мозга запрятала эти разрывающие изнутри воспоминания как можно дальше, не сразу давая понять, что всё повторяется. Игорь напрягает память, чтобы вспомнить советы психолога, пытается дышать не просто так, а как учили, начинает считать про себя, сжимая и разжимая руки, плотно обхватившие руль, словно это какой-то спасательный круг.       Минут десять спустя становится легче, он нащупывает валяющуюся на пассажирском сидении бутылку воды, дрожащими пальцами откручивает крышку и делает несколько глотков. Ноги до сих пор словно ватные, поэтому смысла сейчас двигаться с места нет, а то получится до первого столба. Игорь тянется к кнопке аварийки и, наконец, включает её, потом ещё минут двадцать бессмысленно смотрит вслед ярким огням фар, проносящихся мимо автомобилей, а затем всё же снимает машину с ручника и медленно, как не ездил, наверное, со времён подросткового возраста, когда только учился водить, трогается с места, въезжая в поток, привычный для вечернего час-пика.       До дома он добирается как в тумане и только благодаря любезно подсказывающему о нужных съездах и поворотах навигатору. Переступив порог и услышав откуда-то со стороны детской голос Евы, выводящей песню из последнего диснеевского мультика — её новая идея-фикс стать певицей, Игорь вновь покрывается холодным потом, дети ни при каких обстоятельствах не должны увидеть его в таком состоянии, дёргается в сторону ванной, но он сейчас сам ни морально, ни физически не готов столкнуться со своим отражением в зеркале, на секунду задумывается над тем, чтобы вернуть в машину и отсидеться там, пока окончательно не придёт в себя, но когда это будет? Поэтому собрав всю волю в кулак, Игорь как можно незаметнее крадётся в сторону стопроцентно пустой сейчас комнаты.       Но судьба, наверное, считает, что за сегодня на него навалилось недостаточно, заставляя его столкнуться с удивлённой Катей, вышедшей, очевидно, на звук захлопнувшейся двери. В этот же момент у Игоря широко распахиваются глаза, и его словно отбрасывает к стене, с которой он тут же совершенно безуспешно пытается слиться, двинуться дальше под внимательным взглядом Кати он не может, замирая на месте, со снова начинающим бешено стучать сердцем. Последнее, что хочет в данный момент Игорь — это говорить, неважно с кем, неважно о чём, а ещё он боится нового приступа панической атаки, и единственное его желание — это закрыться где-нибудь, спрятаться, от внешнего мира.       И Катя, кажется, понимает, не говоря ни слова, она отходит в сторону, Игорь с благодарностью смотрит на неё и чуть ли не бегом скрывается в комнате, которой пользуются только в тех случаях, когда у них кто-то гостит.       Внутри неё он буквально стекает по закрытой двери на пол, садится, прижав колени к груди. И пытается дышать.

***

      Расставание с Артёмом должно было восстановить его пошатнувший внутренний баланс. Должно было сделать всё проще. Должно было… Должно было сделать много чего, но как-то пока не ощущаются результаты, а становится только херовее и херовее. С каждым днём.       Ему сотни раз говорили, что если он оступится, то мир из-за этого не рухнет, только вот ощущения совершенно полярные. Игорю кажется, что он самолично разрушил этот мир, не медленно, кирпичик за кирпичиком, а так резко, словно проехался по нему катком, ударил дробящим шаром для сноса зданий, подорвал нескончаемым запасом динамита.       Первые дни он едва ли что-то понимает из окружающей его жизни, ходит как накачанный бешеной дозой обезболивающих, все чувства притуплены, кроме гложущего чувства ненависти к себе, потому что Даня и Ева что-то понимают, ходят вокруг него как на цыпочках и обнимают крепче, чем обычно. И Игорь обнимает их в ответ, вдыхая до безумия родной запах, чтобы доказать себе, что он хоть как-то функционирует, хоть как-то дышит. Что он поступил правильно, что Дане и Еве должно быть от этого лучше.       В отличие от детей, Катя, естественно, догадывается о причинах, по которым её супруг больше походит на пустую оболочку, чем на себя самого. У Игоря нет ни малейшей идеи о том, что она думает по этому поводу. По сути, конечно, она должна быть счастлива — Игорь перестал быть эгоистичным мудаком и, наконец-таки, взялся за ум, но вместо этого почему-то хмурится, глядя на него, в один из дней даже пытается завести с ним разговор, но он смотрит на неё взглядом побитой собаки, в который, надеется, вкладывает всё, что творится внутри, не прибегая к словам. Катя понимает, произносит тихое «хорошо», возвращается к своим делам и больше попыток поговорить не предпринимает.       Выездной матч становится глотком свежего воздуха. Игорь привычно направляет все мысли на игру и подготовку к ней. И работает настолько на износ, что Овчинников с Ганчаренко сначала хвалят, а потом, отведя в сторону, просят больше так не переусердствовать и поберечь себя. Игорь соглашается и думает, что всё-таки начинает приходить в себя. А по дороге в аэропорт молодняк смотрит обзор на последний матч Зенита, слишком громко обсуждая его друг с другом, и Игоря снова переёбывает. Рука нащупывает в кармане спортивных штанов телефон, открывает браузер и покупает билет на ближайший рейс до Питера, так, что придётся всего лишь пересесть с одного самолёта на другой, хорошо ещё то, что Шереметьево — хаб Аэрофлота, не придётся тащиться через весь город до того же Внуково, например.       Вот только, когда шасси самолёта касаются посадочной полосы в Москве, этот же самый телефон извещает о сообщение от Кати, спрашивающей ждать ли его домой? В ответ Игорь набирает короткое «да» и до скрипа и белых костяшек пальцев сжимает подлокотник кресла.       Расставание с Артёмом должно было восстановить его пошатнувший внутренний баланс. Должно было сделать всё проще и легче, а ощущения такие, будто он запустил руку внутрь себя и вырвал оттуда кусок сердца.

***

      Игорь открывает дверь их квартиры. Два месяца. Его хватило на два месяца. А теперь он сорвался и, при первой представившейся возможности, рванул сюда, как наркоман за новой дозой. За воспоминаниями, за чувствами, которых так не хватало в последнее время. За запахом.       Но, к его удивлению, в комнате горит свет. Игорь хмурится. Договор с хозяйкой был такой — он исправно платит за съём и коммунальные услуги, она сюда не суётся. Игорь свои обязательства исполнял беспрекословно, она, как видно, нет. Не имея ни малейшей идеи, что собирается сказать, Игорь залетает в комнату и замирает в дверном проёме. Ноги прирастают к полу, а сердце заходится в бешеном ритме.       — Артём?       Дзюба замирает, словно застигнутый на месте преступления, но быстро приходит в себя.       — Я уже ухожу, — цедит он сквозь зубы и двигается в сторону выхода.       — Нет, постой, — дёргается Игорь, протягивая к нему руку.       На секунду Артём замирает, но едва заметно качает головой и делает следующий шаг.       — Послушай, Тём, — снова пробует Акинфеев.       — Наслушался уже.       — Артём, прошу, дай мне сказать, — теперь протянутой рукой Игорь может до него дотянуться, поэтому тут же обхватывает подрагивающими пальцами запястье.       — Мне кажется, ты уже достаточно сказал. Отпусти меня, — чуть ли не сплёвывает эти слова Дзюба и тянет руку на себя, но игорева хватка становится только сильнее.       Игорь сокращает расстояние между ними и, всё ещё не освобождая запястье, другой рукой берёт Артёма за расслабленную ладонь, которая тут же каменеет, лбом он утыкается в плечо и зажмуривается, голова идёт кругом, когда в ноздри ударяет такой родной запах Артёма.       — Прости меня, я идиот, Тём, прости. О штангу, наверное, ёбнулся и не заметил. Блять, я не знаю, что мне в башку ударило. Но я не могу, мне пиздец. На стенку эти два месяца лез, три раза билеты в Питер покупал, только так и не доехал, как видишь, — Артём ничего не говорит, но и вырваться уже не пытается, поэтому Игорь продолжает лепетать, сам не совсем понимая что, — Прости, Тём… Честно не знаю, что на меня нашло, поверь мне, я пожалел о том, что сделал в ту же минуту. Тём… Я… Я люблю тебя, я так… — Артём вздрагивает. Игорь замолкает, поднимает голову и встречается с ним взглядами, потому что он, наконец, смотрит на него, — Артём?       — Почему ты так говоришь? — надорванным голосом, словно очень долго и громко кричал, спрашивает он.       — Как?       — Что любишь меня.       Теперь настала очередь вздрагивать Игорю. Способность Артёма надумывать себе всякую хуйню, а потом накручивать себя из-за неё, всегда до невозможности бесила Игоря, потому что в конечном итоге страдал от этого не только Дзюба, но и все в радиусе нескольких километров от него. Только в этом случае это он, Игорь, во всём виноват, и в этот раз Артём имеет полное право не верить ему и, наверное, даже ненавидеть Акинфеева. Да, блять, окажись он на месте Артёма, то вёл бы себя ещё хуже и, определённо, надавал бы себе по морде.       Глаза колет, и Игорь зажмуривается, чтобы прогнать это мерзкое чувство, а затем, отпустив, наконец, запястье Артёма из хватки, делает очередной крошечный шаг, чтобы оказаться с ним лицом к лицу и смотрит прямо в глаза.       — Я люблю тебя, — уверенно и без запинок говорит он, — И прости, что заставил тебя в этом сомневаться. Но это правда.       Артём громко втягивает воздух через нос и отводит взгляд, затем снова смотрит на Игоря, который просто стоит и ждёт, ничего не делая и не говоря ни слова, но за внешним спокойствием бушует всё, что только может и неприятно сжимает сердце.       Проходит не меньше минуты, прежде, чем Артём роняет голову себе на грудь, подаётся вперёд и впечатывается всем телом в Игоря, у которого так колотится сердце, что уши закладывает, как во время фейерверков на Красной Площади в честь Нового года, как при не очень удачном взлёте или посадке, а его облегчённый выдох получается слишком громким в тишине комнаты. Руки сами с собой поднимаются вверх и обвивают Артёма за шею, а губы расплываются в улыбке.       — Прости меня, хорошо? Прости, — приглушённо шепчет Игорь, невесомо поглаживая Артёма вдоль линии роста волос, тот в свою очередь часто кивает и, наконец, тоже обнимает Игоря, прижимая ближе к себе.       Игорь чувствует, что впервые за эти два месяца может нормально дышать.