quiero para ti, sobre ti y contigo

      Наверное, когда тебе лет пятнадцать-шестнадцать, ну, максимум семнадцать, это захватывающе и романтично втихую сваливать из дома на свидание с первой любовью, но когда тебе, блять, тридцать три, и ты съёбываешь с тренировочной базы своей команды после объявленного, уже как полчаса, отбоя, для того, чтобы встретиться с игроком команды соперника, то это пиздарики.       Поэтому Игорь строит свой фирменный еблет кирпичом и с чувством, что Тополь-М — его тотемное животное, выруливает из отеля, где на парковке, довольно урча двигателем, стоит один из лучших спорткаров Nissan'а, и до этого момента Игорь не знал, что можно влюбиться в тачку, но она прекрасна, и у него разве что слюна не капает от того, что у него есть возможность потестить её. Правда сначала кое-кто получит пизды за то, что на просьбу «только возьми напрокат чё-нить по проще», его встречает это великолепие.       Он открывает дверь, плюхается на пассажирское сиденье и, внезапно, машина как-то отходит на второй план, потому что с водительского места на него смотрит улыбающийся Дзюба, у которого веснушки на носу стали ещё более заметными, то ли остались как напоминание после морей, на которых он грелся перед новогодними праздниками, то ли от катарского солнца, волосы выгорели, и глаза почему-то голубее, чем обычно.       — Привет, — говорит Игорь, взглядом скользя по каждому миллиметру его лица.       — Привет, — отвечает Артём, проделывая всё те же манипуляции с ним.       А затем они дёргаются вперёд и встречают друг друга на середине. И у Игоря возникает чувство, словно он оказался дома, хотя до этого самого дома три с лишним тысячи километров и почти пять часов пути на самолёте. Артём какой-то весь мягкий и расслабленный, каким не был уже последние полгода, если не больше, и оно понятно, учитывая всю ту херню, которая на него навалилась, и от которой он так легкомысленно успел отвыкнуть за год всеобщего обожания, свалившегося им всем на голову после чемпионата.       Прежде, чем отстраниться окончательно, Артём несколько раз чмокает его в губы, ерошит короткий ёжик волос на затылке и откидывается на сидение.       — Ну, и как делишки у лучшего вратаря России? — спрашивает Дзюба, широко ухмыляясь.       — Если бы тебя только слышала твоя зенитовская «волна»… — Игорь выделяет последнее слово воздушными кавычками.       — Ой, да не придуривайся, ты ж прекрасно знаешь, что они всё слышали, причём не раз, и смирились. Так как дела?       — Нормально, но будут отлично, если ты сейчас же поднимешь свою чемпионскую задницу с водительского места и поменяешься со мной местами.       — Ооо, знал, что ты оценишь, — радостно объявляет Артём, открывая дверь и вылезая на улицу. Игорь выбирается следом, и они пересаживаются на места друг друга.       Он благоговейно проходится ладонями по рулю, внимательнее разглядывает панель управления, крутит колёсико, увеличивая и снова уменьшая звук играющей музыки.       — Может, мне вас оставить? — спрашивает Артём, наблюдая этой своеобразной прелюдией между ним и машиной.       — Сам виноват, — отвечает Игорь, снимая это произведение автомобильного искусства с ручника и нажимая на газ, еле удерживаясь от того, чтобы не начать урчать в унисон с двигателем.       — Вот так я и стал пятым колесом в этих отношениях.       — Придурок, — смеётся Игорь, отвешивая Артёму подзатыльник, а затем начинает выруливать с парковки и выезжает на дорогу.       — Ещё и руки начал распускать, всё, моё сердце разбито, — он театрально хватается за грудь и откидывает голову, закатив глаза.       — Королева драмы, блять, выискался, — фыркает Игорь.       В ответ Артём начинает смеяться, затем чуть прибавляет звук какой-то попсовой песенки на испанском и пытается подпевать, но быстро бросает это дело, поняв, что на Энрике Иглесиаса он, ну вот вообще, никак не тянет.       — Ну тачка-то зверь, скажи? — переключается Дзюба, и остаток дороги они проводят, обсуждая плюсы и минусы автомобильной промышленности, и так забалтываются, что Игорь чуть не пропускает съезд на N-332.       Дальше он уже больше внимания уделяет дороге, а не болтовне, и через пять минут въезжает на пустынную в этот час парковку Плайя-де-Барранко-Рубио. Артём тут же оживляется при виде моря, как ребёнок, честное слово.       Через парковку они идут молча, время от времени сталкиваясь плечами, в какой-то момент Игорь чувствует, что Артём как-то странно наблюдает за ним из уголка глаза, и вопросительно смотрит на него. Заметив, что его заметили, Артём так обезоруживающе улыбается, что Игорь заранее прощает ему всю ту хуйню, которую он наверняка собирается сотворить. И оказывается прав, потому что Дзюба, блять, берёт его за руку и переплетает их пальцы, и Игоря ведёт, а колени неожиданно слабеют, его заносит точно, как пьяного. Артём лишь хмыкает и крепче сжимает его ладонь.       Пляж в это время суток пуст, плюс февраль — это всё-таки не сезон, лишь одна девушка бежит вдоль кромки воды в сопровождении собаки неопределённой породы, и совсем вдалеке бродит компания из четырёх человек. Они идут по влажному песку, слегка размахивая сцепленными руками, пока не оказываются у ярко-оранжевых утёсов, возле которых Артёму в голову приходит новая идея, к сожалению, не такая приятная, как предыдущая.       — О, погнали, ножки помочим! — радостно заявляет Дзюба и тут же скидывает кроссовки, наклоняется, чтобы закатить штанины, и идёт к морю по, несомненно, холодному и мерзкому песку.       Игорь, естественно, остаётся стоять на месте, в надежде, что Артём сейчас одумается, почувствовав какая холодина стоит на улице. Но он не одумывается и даже по щиколотку заходит в море, снова зовёт Игоря с собой, но тот даже не думает двигаться в его сторону. Потому что не нужно быть гением, чтобы догадаться, что вечно мёрзнущий Игорь, который даже в тридцатиградусную жару ходит в длинных спортивках и олимпийке, ни за что на свете не согласится «помочить ножки» в пятнадцать градусов.       — Дзюба, ты ебанутый, Артём, ты хочешь заработать себе пневмонию? Идиот, блять, вернись сюда, — Игорь уже не знает, как убедить этого полоумного, что он дебил.       Но нет, Артём шлёпает по воде голыми ногами, и во все стороны от него разлетаются брызги.       — Да чё ты паникуешь, Игорь, я в детстве постоянно купался в реке, где ключи изо всех щелей били, и вода была холоднее здешних пятнадцати градусов, и, как видишь, ничего, жив, здоров, орёл.       — Может, и здоров, но не на голову точно! — орёт Игорь, которому реально вот уже не смешно.       И Артём это, кажется, понимает, потому что тут же разворачивается и плетётся обратно. У Игоря чешутся руки надавать ему по башке за то, что ни черта этой своей башкой не думает, но он держится, вместо этого, сжав ладони в кулаки и скрестив руки на груди, идёт дальше по пляжу.       Дзюба нагоняет его через несколько мгновений, обхватывает со спины и чмокает в шею.       — Да, не дуйся ты, Игорёк, на вот, держи, — и вытягивает перед ним руку, на ладони которой лежит гладкий чёрный камень с белыми чуть переливающимися в свете фонарей прожилками, и снова целует, теперь в ухо.       Игорь закатывает глаза, потому что ну, ёб твою мать, как на него вот такого сердиться?       — А ты мозг хоть иногда включай, Артём. Тебе оно надо, снова свалиться с какой-нибудь ангиной посреди тренировок?       Артём у него за спиной напряжённо сопит, потому что помнит, как херово ему было на сборах перед чемпионатом, и начинает сжимать ладонь с камнем, но Игорь опережает его, забирает этот дурацкий кусок скалы и прячет в карман спортивных штанов. Сразу после этого разворачивается в руках Артёма, оказываясь с ним лицом к лицу, в ответ руки обнимают его крепче, и нос Артёма проходится по его в эскимосском поцелуе. Игорь жмурится от удовольствия и знакомого бурлящего чувства, похожего на пузырьки от шампанского, которому он не может найти подходящего названия.       — Игорь…       — Ммм? — отзывается он, всё ещё не открывая глаз.       — Te quiero, — тихо шепчет Артём, и эти слова практически теряются в звуке морских волн.       Но Игорь слишком близко, чтобы не услышать, чтобы не почувствовать их вкус на своих губах, он распахивает глаза и встречается с серьёзным артёмовым взглядом, никаких смешинок, никаких привычных ухмылочек, только пучина голубых глаз, в которой Игорь тонет с головой, не желая даже пытаться выплыть на поверхность.       — И я, — тоже почти беззвучно шепчет он и целует солёные от морской воды губы.