Вдох

      Потянувшись всласть, Таня натянула одеяло повыше и прислушалась — убаюкивающе потрескивали поленья, значит, тепло, можно было высунуть из-под одеяла облачённую в нелепый полосатый носок ногу. Открывать глаза категорически не хотелось, поэтому она балансировала на границе между сном и явью, краем уха улавливая скрип двери, негромкие шаги, звук льющейся воды. Ей захотелось чашку крепкого свежесваренного кофе, от одного аромата которого можно было бы тут же вскочить и бежать совершать подвиги, и в душ, а потом позавтракать и обратно в кровать, почитать какой-нибудь увесистый фолиант. Её планирование дня было прервано прикосновением к кончику носа, который она тут же спрятала под уголок одеяла. Потом чьи-то пальцы пробежались по её щеке и плечу. Таня подумала, что надо ухватить Глеба за руку и повалить на кровать, если он тронет её ещё раз, но тут её скулы коснулись губы, и она почувствовала укол щетины. У Глеба никогда не было щетины — услужливо предостерегли её воспоминания, и она резко открыла глаза. В рассветном полумраке на краю постели сидел небритый, одетый в растянутый зелёный свитер Ванька и улыбался. — Солнце уже почти встало, просыпайся, лежебока, я чайник поставил. С глухим стоном Таня натянула одеяло по самую макушку. — Сколько времени? — буркнула она из пуховых глубин. — Хмм… Шесть утра? — Таня слышала, как Ваня встал с кровати и прошагал до комода, на котором стояли часы. Сам Валялкин жил как лесные звери — ориентируясь на рассвет и закат, «бесполезные» лопухоидные часы были заведены исключительно для Тани. Никакого Бейбарсова. Выбравшись из-под одеяла, Таня распласталась на кровати, глядя в бревенчатый потолок. Никакого свежего кофе, услужливо поданного скатертью-самобранкой, никакого горячего душа и ароматной пены, никаких ленивых лежаний с фолиантом до обеда. Никакого Тибидохса, по крайней мере, на этой неделе. Ни шелестящей книгами библиотеки, ни болтливого Ягуна, ни драконбола, ни людей. Только тайга, лешаки, начинающие таять серые апрельские сугробы, хижина, баня и Валялкин в качестве единственного собеседника. Засвистел чайник. Таня сморгнула начинающие собираться в уголках глаз слезинки. Не то, с чего должна начинать своё утро счастливая влюблённая девушка. Заставив себя встать с кровати, Таня направилась к закреплённому над тазиком умывальнику и сполоснула лицо, ободряюще похлопав себя по щекам. — Дров я уже подкинул, воды натаскал. Что хочешь на завтрак, бутерброды или, — погремел из открытого погреба Валялкин, — бутерброды? — Ыхым, — отозвалась чистящая зубы Таня. — Отличный выбор, — согласился Ваня. Гроттер испытала к нему жгучую признательность за то, что он старался облегчить её таёжную жизнь изо всех сил: обустраивал хижину, топил печь, избавлял её от таскания всего, что было тяжелее закинутого в рюкзак пакетика с продуктами, купленными в сельском магазине за пару десятков километров от них, в который Таня летала на контрабасе, радуясь тому, что у неё есть повод побыть в небе. Но при этом, чем больше он старался, тем омерзительнее чувствовала себя Таня в глубине души. Ваня делал всё. Но это всё было не то. Сев за стол, Таня вгрызлась в кривобокий бутерброд с докторской колбасой, слабо надеясь, что сегодня Ваня не захочет говорить об их будущем, и она избежит обмена "любезностями". Первые несколько минут прошли хорошо, в благодатной тишине и наслаждении усилителями вкуса в колбасе. — Скажи, ты счастлива? — участливо поинтересовался Ваня, разливая по кружкам чай с собранным им летом шиповником. Таня вздохнула и отложила в сторону второй недоеденный бутерброд. С каждой неделей этот разговор начинался всё раньше и раньше. Сначала они затрагивали эту тему не очень часто, но постепенно Валялкин начал задавать эти вопросы почти каждый день, и если раньше он терпел до вечера, то чем дальше, тем скорее ему хотелось традиционного круговорота стандартных фраз. — Я же тебе уже говорила, — понадеялась она на скоротечный вариант развития их диалога. — Значит, тебе нетрудно будет повторить, правда? — упорствовал Ваня, пододвигая ей кружку. — Я свыкаюсь с новой жизнью, мне непривычно и странно, я не могу ответить на этот вопрос однозначно. Нет. — Таня, мы живём здесь почти четыре месяца, мы знаем друг друга столько лет, неужели ты думаешь, что я поверю? — А хочешь ли ты услышать правду? — косо ухмыльнулась Таня своим мыслям. — Я же вижу, что что-то не так. Что тебя тревожит? — Я провела всё детство в Москве, а всё остальное время в Тибидохсе. Я привыкла к людям, Ваня. К шуму, к жизни в быстром темпе, к событиям, которые постоянно происходят вокруг меня. К Гробыне, к Ягуну, к Сарданапалу и Медузии, к учёбе, драконболу, магии, а здесь тихо, спокойно, единственное событие — это пошёл снег или не пошёл снег, — в который раз повторила Таня. — Я тоже пошёл на уступки, Таня. Например, отказался от Тангро. Думаешь, мне было легко? — опять перешёл он к своему любимому аргументу. — Ты сравниваешь Тангро и всех, кого я знаю? Для тебя это равноценно? — Но у меня не было никого, кроме него и тебя. Теперь осталась только ты, — продолжал дожимать Валялкин. — Понятно. Ваня, я надеюсь, что мне не придётся объяснять тебе в очередной раз, почему я настояла на том, чтобы ты отдал его Тарараху? — Гроттер постаралась отпить чай с максимальным хладнокровием, чтобы не выдать того, что уже начинает закипать. — Он был моим другом. А я предал его дружбу, — отвернулся, насупившись, Валялкин. — Другом, который жил в деревянном доме посреди леса, — холодно отчеканила девушка, — другом, который подпалил моё одеяло, когда я под ним спала, дверь бани, в которой мы мылись, кучу мебели в доме, которая теперь в копоти... — Пожалуйста, не надо... — А также ёлку во дворе, огонь с которой мог прекрасно перекинуться на всю тайгу и лишить тебя жилья, работы и даже жизни, — куда менее дружелюбно договорила Таня, игнорируя просьбу Валялкина, — Вот уж правда друзья не разлей вода. Только воду каждый день наколдовывать мне и приходилось. Может, всё-таки стоило начать его хоть в чём-то ограничивать? — Но ведь ты сама решила сюда перебраться? — нетерпеливо перебил её Валялкин. — Да. Разве я обвиняю тебя? — Просто мы есть друг у друга и… — Ты не можешь заменить мне весь мир, Ваня, — выпалила Таня прежде, чем поняла, что действительно сказала это вслух. Ваня замолчал, словно не веря услышанному, и пристально смотрел на неё несколько секунд, а затем встал и ушёл к окну. Было слышно, как тикают часы на полке, Таня демонстративно шумно отпила чай и подумала, что, наверное, Валялкин ждёт извинений, а потом разозлилась сама на себя, потому что выпытать правду и потом обижаться на человека из-за неё было низко. — Сколько лет мы провели с тобой бок о бок, мне казалось, что наконец-то всё пришло к какому-то финалу, мы вместе, мы живём так, как нам нравится, занимаемся любимым делом, всё просто и понятно, но… Гроттер вздохнула и решила, что завтрак подождёт. Ей хотелось на воздух, подальше от дома, подальше от Вани, представить, что она в тайге совсем одна. Она взмахнула рукой, выпустив искру, пуховик послушно прыгнул к ней на плечи, шарф змеёй выполз из-под полки и свернулся клубком на столе. Валялкин посмотрел на неё с укором. Обычно Таня не пользовалась при нём магией без крайней нужды, чтобы лишний раз не напоминать о том, что он потерял, ведь для него одеться без помощи волшебства было элементарным делом, а то, что делала Таня, казалось ему проявлением лени. Сегодня Гроттер было плевать. Пользоваться магией для неё было чем-то интуитивным и непроизвольным как дыхание, она делала это не раздумывая, она задыхалась без этого. Воздух. Ей срочно нужно было на воздух. — Ты даже не слушаешь меня, — мягко упрекнул её Ванька. — Мне кажется, что твой монолог про отношения я уже знаю наизусть и могу продолжить с любой фразы, — злее, чем хотелось, ответила Таня, застёгивая сапоги. — Куда ты? — Подышать и погулять. — Иногда мне кажется, что ты уже не та девочка, которую я полюбил… — Ванин голос дрогнул. — Возможно, всё дело в том, что ты полюбил девочку, а она выросла во взрослую девушку со своими желаниями и стремлениями? Валялкин хотел что-то сказать, но Таня уже закрыла за собой дверь и бодрым шагом направилась по тропинке. Снег похрустывал, вокруг царило безмолвие, и она шла без оглядки, пока тропинка не вывела её на какую-то отдалённую опушку, которую осветило уже изрядно поднявшееся над горизонтом солнце. Сев на поваленный ствол кедра посреди несвежих посеревших сугробов она набрала в лёгкие побольше воздуха и крикнула. — Как же мне всё это осточертело! — Ло-ло-лооо… — эхом откликнулся лес. — Ух-ху! — поддержала её спрятавшаяся где-то в ветвях наверху сова. — Вот тебе и «угу», — вздохнула Таня. И внезапно для самой себя разрыдалась. Крупные злые слёзы побежали у неё по щекам, и она не успевала их вытирать, всхлипывая и мелко судорожно вдыхая. Она ревела как маленькие дети до тех пор, пока в голове не стало пусто, а на душе тихо как вокруг. Пуховик впереди весь намок от слёз, в носу мерзко хлюпало, в глазах всё плыло, но Таня наконец-то ощутила подобие умиротворения. Протерев лицо пригоршней снега, она звонко хлопнула себя по щекам и решила по пути обратно посмотреть новости по зудильнику, загодя припрятанному в кармане. Новости озвучивала Гробыня и Таня почувствовала, как настроение медленно ползёт наверх. Охая и ахая, Склепова рассказывала о потасовке упырей на Лысой горе, результатах драконбольного матча, запуске эксклюзивной линейки гробов и саркофагов, украшенных драгоценными камнями, провалившемся краш-тесте новой модели пылесоса и забастовке привидений. — А теперь, хоть вы и не ожидали, новость из мира лопухоидов! Широко известный ранее в узких кругах некромаг Глеб Бейбарсов сегодня открывает выставку картин в галерее Нижнего Новгорода. Таня остановилась на полушаге и, не веря своим ушам, добавила громкости. — Лишившись магического дара, Бейбарсов посвятил себя живописи и снискал славу эксцентричного и самобытного художника, по словам лопухоидов, его творчество содержит в себе какую-то тёмную и необъяснимую силу. Комитет по контролю за злоупотреблением магией уже провёл своё независимое расследование и не выявил использования некромагии или прочих волшебных чар, но поверьте моему слову, зная Щипайуткина… — заговорщически подмигнула карим глазом Гробыня, — К другим новостям! Погасив экран зудильника, Таня простояла на месте пару минут, собираясь с мыслями. Глеб настиг её даже тут. — Ну как, ты счастлива здесь, тратя попусту свой магический дар? — словно услышала она его шёпот над ухом. Она изредка думала его голосом, его интонацией, почти чувствуя на себе пронзительный взгляд тёмных глаз. — Откуда ты во мне? — вслух спросила она, глядя на солнце до рези в глазах, пока наваждение не рассеялось, — Почему во мне столько тебя? Я же смирилась… И тут она поняла, что ей нужно делать. Преодолев бегом расстояние до дома в считанные минуты, она влетела в дверь, открыла футляр и достала контрабас. — Куда ты собираешься? — поинтересовался Валялкин, толкущий в ступке какую-то смесь для лечения лешаков. — В Тибидохс, — не моргнув глазом, соврала Таня. — Но ты же собиралась на следующей неделе… — Срочные дела. Вернусь завтра. Не скучай. — Таня!.. — крикнул ей вслед Ванька. Но Таня уже с разгону вскочила на контрабас и взмыла в воздух засидевшимся соколом так, что у неё перехватило дыхание. Картины. Она не могла увидеть Глеба, но она могла прикоснуться к самой сокровенной его части. Побыть с ним хотя бы так. Ей казалось, что эта рана уже зарубцевалась, но она неслась над укутанной белым саваном тайгой и чувствовала, как в груди зияет и кровоточит бездонная дыра, которую ей никогда не суждено заштопать своей рукой.