Все закончится, когда пройдет ливень

Моросящий дождь — мелкий и частый дождь.

— Ну и долго ты там копаться будешь, двумордый? — спросил Бакуго, окунаясь в прохладную воду с головой. Тодороки сидел на невысоком камне, пытаясь развязать тугую повязку на голени. От раны на ней остался только длинный тонкий шрам. Неизвестные принцу редкие камни, растертые в крошку, и травы, привезенные с драконьего острова и хранящиеся у Бакуго, поставили его на ноги в прямом смысле этого слова. Он все еще сомневался в том, что ногу можно было мочить, но… смыть с себя грязь и дорожную пыль казалось необходимым. — Я не могу ее развязать, — ответил Тодороки, почувствовав, как по оголенной спине пробежался слабый ветер, зашевеливший ветви, на которых висела сушащаяся одежда. Оружие Бакуго и Тодороки лежало возле реки на случай, если из леса выпрыгнет угроза. Меч с гравировкой саламандры был прислонен к камню, тогда как кинжал наездника — воткнут в землю; на нем грузно висели красные и зеленые бусы, обмотанные вокруг рукояти. — У тебя нога поранена, а не руки. — Бакуго зачесал пласт мокрых волос назад и протер глаза. Взгляд Тодороки невольно задержался на его подтянутой фигуре, проследил острые ключицы и мышцы поджарого живота, на котором собрались капли прохладной речной воды. Щеки обожгло жаром, когда он засмотрелся на выпирающие тазовые кости и натренированные бедра. — Тебе стоит отказаться от правления своим народом и податься в пираты. — Он поспешно опустил голову, пытаясь разобраться с узлом, и со стыдом увидел, что, отвлекшись, затянул его сильнее. Они находились посреди леса, в получасе ходьбы от шалаша, возле неглубокой, спокойной реки, тихо журчащей под низкими кронами деревьев. Тодороки мог бы ощущать непринужденное спокойствие, если бы его сердце не билось быстро и громко, желая перебудить лесных обитателей. Тодороки испытывал неловкость, волнение и все то глупое и выдуманное, присутствовавшее в сказках, которые его мать в далеком и беззаботном детстве читала на ночь. Тодороки было немного, почти истерично смешно от сюрреализма — вдобавок к невозможности вернуться домой и временному пребыванию в шалаше косвенного врага, который оказался не таким пугающим, как писали мудрецы, добавились пока неясные, но смело открывающие свои объятия чувства, заставляющие его трепетать и теряться. — Че? С какой стати? — Ты накладывал повязку и завязывал узел. Твои навыки наверняка пригодятся пиратской команде, — ответил Тодороки, стараясь не смотреть в сторону Бакуго. Все это… его смущало. Мысли о смущении смущали его еще больше, поэтому он старался не думать вообще ни о чем и сконцентрироваться на повязке. — Дай сюда, — пробурчал приблизившийся Бакуго и отцепил его руки, чтобы схватиться за края повязки. Тодороки можно было поздравить, потому что ему удалось отвлечься настолько, что подошедшего наездника он заметил не сразу. Тодороки можно было посочувствовать, потому что отвлечение спикировало в недра ада и осталось в компании чертей и бесов на неопределенный срок. Бакуго, сведший брови, сосредоточенно пытался развязать затянутый узел, пальцами задевая кожу на чужой ноге. Тодороки бы на текущую реку смотреть, а не на слипшиеся ресницы и не на то, как с блондинистых волос капала вода, разбиваясь о камень. Когда он начал смотреть на Бакуго так? После каждодневных разговоров и споров по вечерам, когда в его глазах отражался серебряный блеск светящегося шара? После совместных попыток соорудить и расставить ловушки возле шалаша, закончившихся прищемленными пальцами? После холодных ночей, на следующее утро которых он просыпался, укрытый несколькими шкурами? — Хватит на меня пялиться, — глухо произнес Бакуго. — Я смотрел на твои татуировки, — сказал Тодороки первое, что пришло в голову, и поспешил отвернуться. Тому, как стремительно краснели уши Бакуго, он старался не придавать значения. — Что они означают? — Имя моего дракона, — ответил тот и наконец распутал узел. — Спасибо. — После того, как дракон выбирает наездника, его имя вытатуировывается на груди. — Бакуго сел на камень рядом, случайно задевая бок принца локтем и неловко дергаясь. — Короче, это обряд, чтобы скрепить связь. — Если у вас есть связь, — Тодороки аккуратно разматывал повязку, — почему он… — Хрен знает. — Бакуго, опустив голову, рассматривал татуировки геометрических фигур, складывающихся в имя дракона. Имя, выбитое на его груди, состояло из перевернутых квадратов, треугольников и прямоугольников, в которых Тодороки не мог ничего разобрать. — Раньше они были… четкими, — произнес он, хмуря лоб. — Иди и сам спроси у него, если интересно. — Боюсь, если я обращусь к нему, не зная имени, я последую за своей лошадью. Бакуго засмеялся. Тодороки не мог не признать, что от громкого смеха у него потеплело в груди, будто та представляла из себя разгорающийся камин. — Ты последуешь за ней в любом случае, если приблизишься к нему. — Бакуго задумчиво свел брови и провел пальцами по татуировке. — Виорайт*. Нет, это имя ничего не означает. Нет, его придумал не я. Тодороки наконец снял повязку, смотря на шрам, пересекающий голень. Что ж, отец не раз говорил, что шрамы делают из мальчишек мужчин; возможно, тот будет горд (если Тодороки, конечно, не уточнит, как именно получил его). Мысли принца в течение последних дней крутились вокруг отца и подписанного соглашения. Отец знал о том, что наездники, как утверждал Бакуго, раньше жили на полуострове? А об их давнем конфликте с миофарцами? А о барьере, который он сам не мог почувствовать? Тодороки злился на себя и на собственную неосведомленность. Невозможность ни подтвердить, ни опровергнуть версию Бакуго напоминало сводящий с ума зуд, против которого бездейственны были лекарственные мази. Чем чаще он мысленно возвращался к цели собственного путешествия, тем отчетливее в его голове звучали слова Бакуго о принадлежности земли и намерений наездников драконов, которые либо загонят в могилу самих себя, либо развяжут войну на всем полуострове. Что первый, что второй вариант его категорически не устраивал; поначалу он оправдывал себя тем, что беспокоился о безопасности собственного народа, потом, сняв маску прилежного сына и подающего надежды будущего правителя, пришел к выводу, что дело не только в его народе. Он знал о наездниках драконов из рассказов Бакуго, но и этого вполне хватало для того, чтобы идея с их истреблением встала ему поперек горла. (В конце концов, Бакуго тоже был наездником). Он начинал жалеть о том, что навернулся с горы уже после того, как поставил подпись на документе, а не перед. Возможно, если бы он встретил Бакуго чуть раньше, он бы… Он бы что? Тодороки старался смотреть на мир объективно (иногда он впадал в пессимистичное настроение, которое тянуло его ко дну и уже там, в глубине, погружало его в тину, опутывая руки-ноги гнилыми водорослями). И в этом объективном мире он ясно видел уверенный образ отца, который не внял бы ни одному его доводу. Да и что бы он мог предложить взамен? Тодороки старался смотреть на мир объективно и, глядя на собственное отражение на поверхности воды, видел последнего дурака. Он даже связаться с отцом не может. На что он рассчитывает? Бакуго… прав. Все это — не мир фантазий и сказок, в которых сбываются самые сокровенные мечтания (их следовало зарыть в яму и прикрыть густыми ветвями). Вот только дышать от подобных выводов становилось невыносимо тяжело, будто его грудь служила фундаментом для строящегося замка. — Ты так и будешь здесь сидеть? И прежде, чем Тодороки, ушедший в глубокие раздумья, успел что-то ответить, Бакуго несильным толчком спихнул его с камня. Холодная, почти прозрачная вода, заставившая принца невольно вздрогнуть и поежиться, пуская по ногам и животу мурашки, доходила до пояса, освежая тело. Стопы ног увязли в земле, на которой пальцами чувствовались редкие камни. — Манерам тебя явно не учили. Бакуго не ответил ничего, только ухмыльнулся широко, так, что у Тодороки дрожь в ногах стала сильнее. Тодороки, вообще-то, в детстве и юности был спокойным, примерным ребенком, но сейчас он был не в королевстве... так что Бакуго полетел в воду вслед за ним. — Ты охренел?! — заорал он, в бешенстве округляя глаза и разбрызгивая воду в попытке удержаться на ногах. Тодороки, за две недели привыкший к любым его реакциям, со спокойствием, которому могли позавидовать лучники на башнях, обрызгал его водой и поспешил ретироваться на середину реки. — Черт! — Вода попала Бакуго в глаза. — Я убью тебя! — в его голосе за злобой и раздражением пряталось что-то, от чего становилось теплее, и холодная вода уже не казалось таковой. Тодороки, на лице которого сверкала почти незаметная улыбка, все дальше отходил от берега, пока не почувствовал, что уровень воды достиг шеи. Оттолкнувшись от дна, он поплыл на середину, ожидая, что наездник последует за ним. Однако Бакуго замер, как только вода стала доходить ему до плеч. Тодороки мог бы предположить, что ему надоело принимать участие в детской схватке, но, боже, это же Бакуго, которого принц узнал достаточно для того, чтобы уяснить — он не будет спокоен до тех пор, пока не одержит верх. Тодороки чуть склонил голову, заметив, как его губы беспокойно поджались, а взгляд задержался на поверхности воды. — В чем дело? — Подплыви сюда, дерьма кусок. — Ты подплыви. — Не указывай, что мне делать. — Бакуго гордо выпятил подбородок, не собираясь двигаться с места. В голову Тодороки закралась догадка. Да нет, не может же быть, что... — Ты боишься глубины. — Забери свои слова назад! Я ничего не боюсь! — ощетинился тот и, ударив по воде руками (в очередной раз сказал что-то неприличное, что принц не расслышал), оттолкнулся ногами от дна, подплывая ближе. Тодороки подозрительно смотрел на него, пока расстояние между ними стремительно сокращалось. Наездник, подплывший ближе, положил руки ему на плечи, которые оставались теплыми даже несмотря на окружающий холод (у Тодороки в голове все перемешалось от прикосновения, отдаленно напоминая последствия шторма — такие же масштабные и разрушительные), и, ничего не говоря, отправил принца под воду. Вода заползла в уши, попала в глаза и в рот, заставляя его задержать дыхание; крепкие руки продолжали держать под водой. Тодороки, не без труда избавившись от цепкой хватки, поднялся на поверхность, протирая глаза и отплевываясь от воды. — Ты... что ты творишь? — Устраиваю водные процедуры. — Бакуго криво ухмыльнулся, смешливо наблюдая за тем, как эмоции негодования и толики злобы сменялись на аристократичном лице. — Чудно. Напишу тебе благодарственное письмо, — ответил тот и, подплыв ближе, чем несколько озадачил наездника, отвернувшегося от него, схватил его за руки и потащил ко дну. Уже после водного побоища, уставшие и разгоряченные, они, раскинув руки, лежали на воде и смотрели на занимающееся красным небо. Изредка из-за деревьев пробивались серые облака — отголоски надвигающегося ливня. — И все-таки ты боишься глубины. Бакуго пнул его ногой по колену, с легкостью удержавшись на поверхности воды. — Нет. Черт. Я не боюсь глубины, мне не нравится не чувствовать землю под ногами. — Бакуго, ты наездник драконов, ты не чувствуешь ее, когда летаешь. Бакуго помотал головой, отчего вода затекла ему в уши. — Не сравнивай, идиот. Это разные вещи. Когда летаешь, ты… ты не чувствуешь себя так, будто тебя накроет волной или у тебя сведет ногу, и ты будешь в панике махать руками, но при этом ты ничего не сможешь сделать. Типа да, ты можешь навернуться с дракона и оставить на земле нехилую яму, но воде я все равно доверяю меньше, чем Виорайту, хоть этот говнюк иногда и делает только то, что хочет. — Например? Расскажешь что-нибудь? Кроме истории про съеденное стадо овец. — Ха, ну… — Бакуго слизал с губ капли воды, собираясь с мыслями. — Как-то он забрался на самую высокую скалу на нашем острове и не слезал с нее пару дней. Вместе со мной. — Должно быть, ты его чем-то разозлил. Тодороки представил картину, которая, по идее, должна была отдавать драматизмом, однако она не могла быть в его голове ничем другим, кроме забавной карикатуры. — Ну да, я наорал на него после того, как он сожрал то самое стадо. — Ты ужасен. — Я пытался его воспитывать! — Это тебя следует воспитывать. — Заткнись, — фыркнул Бакуго, плеснув в принца водой, попадая в глаза; тот поспешил протереть их. — Больше всего мне нравится… перелетать через море. Ну… — он смущенно пожевал губу, — небо круто отражается в море, поэтому кажется, что его граница пропадает. — Ощущение того, что ты один во всем мире? — почти мечтательно спросил Тодороки, искоса посматривая на Бакуго, такого уютного, что захотелось запечатлеть в памяти этот момент и воспроизводить его каждый раз перед сном. — Нет. Ощущение своего превосходства. — У тебя завышенное чувство собственной значимости. — Угадай, что тебе нужно сделать. — Похвалить себя за твою верную характеристику разумеется. — Кретин, — цыкнул Бакуго, в очередной раз ударяя по воде рукой, отчего несколько брызг полетели на веселящегося принца. — Через несколько дней у нас праздник летнего солнцестояния, — как бы он ни пытался скрыть за напускным безразличием нотки грусти, Тодороки смог различить их в его голосе. — Что это за праздник? — Двадцать первого июня самый длинный день в году. В этот день мы собираемся на пляже, зажигаем костры и смотрим на то, как драконы с их наездниками летают над морем, и… отмечаем? Пьем? Как-то раз один придурок напился до такой степени, что начал считать, что песок — это лава. Тодороки тихо засмеялся, представляя эту душераздирающую картину. — Я не видел моря, — сказал он, чувствуя, как толика сожаления растекается по телу; оставляет противное склизкое ощущение, напоминая жабью кожу. — Только в детстве. — Ты чертов собиратель легенд и ты не видел моря? — Бакуго недоуменно ухмыльнулся, поворачиваясь к нему. — Где ты их собирал? — В Тэлдеме. — Тодороки, поздно осознавший, что ответил, мысленно корил себя за неосторожность. Он практически не покидал пределы своего королевства, и путешествие в Миофар было его первым поручением, которое происходило не на родной земле. — Когда я был маленьким, мы с мамой отправились на море из-за ее болезни. — Тодороки не стал упоминать о том, что даже магия, которая была доступна только знатному населению, была бессильна. — Лекарь посчитал, что морской воздух поможет ей вылечиться. Но через месяц она умерла. Подул ветер, уже не такой теплый, каким был днем, и солнце, опускавшееся за лесную границу, медленно скрывалось за наплывающими тучами. Лес начал свое погружение в предливневый мрак. — Я не знаю, что сказать на это. — Можешь спросить меня про Торус, с высоты которого я мог увидеть море. — С Торуса ты увидел море? Тодороки улыбнулся, пока сердце наполнялось ощутимой теплотой, грозилось выжечь ему грудь и раскалить воду. — Единственное, что я помню с того момента, это твоего дракона. Бакуго недовольно что-то пробормотал. — Из-за тебя я начинаю жалеть о том, что родился в своей стране. — Тодороки, всматривавшийся в исчезающее солнце, что отражалось в его глазах тусклыми бликами и очерчивало прямой тенью аристократичное лицо, печально улыбнулся, заставляя каплю воды скатиться по его губам. Он попытался осознать озвученное откровение, которое вот уже несколько дней неспешно подкрадывалось к нему, ходило кругами, загоняя в ловушку, и вот. Тодороки любил свое королевство, любил свой народ, за который был готов отдать жизнь, и понимал, какая ответственность лежала на его плечах, но что-то темное и беспросветное, мысли о котором раньше обходили его стороной, возникло перед ним, готовясь снять капюшон плаща и наконец явить лицо. Он, пребывающий в глубоких раздумьях, не заметил, как Бакуго замер, переставая дышать, и поспешно развернулся, собираясь подплыть к берегу. — Надо… вернуться в шалаш. Скоро ливень все нахрен сметет, а мне нужно еще смотаться к Виорайту.

***

Сильный ливень, обрушившийся на западную часть полуострова, нещадно бил по листьям и ветвям деревьев, норовя снести их и отправить сплавляться по реке. Холодные капли без конца стучали по разноцветной макушке Тодороки, затаскивающего под крышу шалаша оставленные за его стенами вещи. Он, убрав мокрую челку, лезшую в глаза, обреченно посмотрел на затянувшееся плотными, темными тучами небо. Яркая вспышка осветила искрой участок леса, а затем, почти сразу, раздался громкий рокот грома, неприятно ударивший по ушам и спугнувший стаю птиц, крики которых потонули в стоящем грохоте. Тодороки перед тем, как зайти в шалаш и отгородиться плотной тканью от стены ливня, подобрал с мокрой земли стеклянный шар, успевший напитаться за день солнечным светом. Капли стекали с его волос и разбивались об покрытый шкурами мягкий пол. Неяркий, почти призрачный свет разрезал кромешную тьму, создавая подобие уюта. Разномастные тени, становящиеся все больше по мере усиливающегося свечения шара, вовсю мелькали перед его глазами, устраивая шабаш на стенах и проводя неосознанные параллели с танцовщицами в бальном зале. Тодороки, поглядывая на беснующуюся погоду через щелки на ткани (скоро начинался сезон дождей), сел на свое спальное место, снял сапоги и, почувствовав, как задрожали плечи, поспешил натянуть на них шкуру, служащую одеялом. Тревожные мысли о переполохе, сейчас стоящем в королевстве в связи с пропажей единственного наследника, то и дело посещали его. Ему следовало вернуться. Нет, он должен был вернуться как можно раньше. Тодороки в который раз пожалел о том, что у него не было способностей к магии — в таком случае он мог бы призвать бабочку-посланницу и отправить сообщение в родной дом. Отец наверняка поднял на уши всю стражу (и хорошо бы, если бы он не побежал обвинять в пропаже наследника короля Миофара и объявлять ему войну — с него станется). Нога принца перестала болеть (он недавно плавал, не чувствуя дискомфорта), поэтому он был уверен в том, что смог бы самостоятельно добраться до дома. Конечно, не без перевалов, но все же. Однако вместо этого он предпочел провести очередной день с Бакуго. Тодороки тяжело вздохнул, прикрывая глаза и потирая виски. Это так безответственно и так непохоже на него, обычно собранного и готового горы покорить, лишь бы выполнить возложенные на него обязанности. — И что я делаю? — потерянным шепотом обратился он к светящемуся шару, разгорающемуся все ярче. Ложь Бакуго о своем происхождении и цели путешествия омрачала его… все больше (от нее тоже сжималась грудь). Тодороки не собирался узнавать Бакуго ближе, потому что это отдавало невозможной глупостью? Да кто в здравом уме будет узнавать того, на кого в скором времени будут направлены военные силы его королевства? Не правда ли, Тодороки? Тодороки, во-первых, был глуп, во-вторых, он явно не был в своем уме, потому что, узнав Бакуго, уже не мог оставаться равнодушным к его народу (и не только к народу). Тодороки краем глаза увидел тускло мерцающий золотистый отблеск, пробивающийся через прорези в плотной ткани. Он, сначала подумавший, что у него начались галлюцинации, потер глаза ладонями, доходя до черных кругов. Но, убрав руки от лица, убедился, что зрение не обманывало его, и за тканью, из последних сил сопротивляясь порывам ветра, парила бабочка-посланница, готовая вот-вот упасть. Тодороки, пребывающий в смятенных чувствах, приподнял ткань, позволяя бабочке залететь в шалаш, тут же заливающийся мягким желтым светом. Он вытянул палец, на который поспешило сесть магическое насекомое, достигающее размер кулака ребенка, и, прислонив усики к его ладони, передало сообщение, отпечатавшееся на руке черными чернилами. Тодороки поспешил засучить рукав рубашки до локтя и вчитаться в написанное. «Сын, ты должен был вернуться неделю назад, но за это время от тебя не поступило ни одной вести. Если ты не ответишь на это послание, я буду уверен в твоей смерти от рук короля Миофара. Твой король и отец, Тодороки Энджи». Тодороки, прочитав послание, опустил руку, и золотистая бабочка закружилась вокруг него, ожидая ответного поручения. Появившаяся из ниоткуда возможность связаться на самом деле казалось чудом, о котором он отчаянно думал пару минут назад. Если это не было подарком судьбы, то он понятия не имел, как это назвать по-другому. Счастливой случайностью? Тодороки нахмурил брови, смотря перед собой и не замечая, как бабочка настырно мелькала перед глазами, роскошными золотистыми крыльями задевая его щеки и оставляя на них капли воды. Он не мог решить, какая реакция возникнет у отца, если он расскажет ему правду о том, где находился две недели и с кем, но… Тодороки все еще не хотел быть участником бессмысленной войны, которая не принесет в Тэлдем ничего, кроме очередных годов, проживаемых его народом под постоянным страхом. Если бы он мог заставить отца изменить решение, то все могло бы сложиться иначе. Если бы у него была возможность, он бы расторгнул соглашение с Миофаром и предоставил пустующие земли собственного королевства наездникам, чтобы те заселили их и занялись земледелием, в котором они разбирались куда лучше, чем его народ. В таком случае его родина наконец перестала бы зависеть от других королевств в плане продовольствия и начала бы более разумно распределять ресурсы. Тодороки осознавал, что подобный союз принесет лишь негодования и недомолвки, но в теории он имел больше перспектив для развития, чем поставка оружия взамен на телеги с продуктами. Тодороки уже не единожды в своих рассуждениях приходил к этому варианту и убеждался, что от него несет безумством и невозможной глупостью (но Тодороки уже не был в своем уме и, да, как показала практика, он был глуп), однако продолжал верить, что он был едва ли не лучшим развитием событий для всех сторон. Тодороки поймал бабочку, и та, растворившись, предстала на его пальце едва заметной татуировкой. Письмо, выведенное на ладони черными чернилами, медленно сошло с кожи и растворилось. Тодороки плотнее закутался в шкуру. Он не мог оправить отцу сообщение, содержащее призыв к расторжению соглашения. Чем оно могло быть подкреплено? Словами единственного наездника драконов, проживающего за горным хребтом, за который никто из его королевства не осмеливается переступать? Тодороки осознавал всю обреченность затеи. Ткань на входе была резко, едва ли не с треском отодвинута. Промокший Бакуго, с волос которого ручьями стекали капли, а меховая накидка была мокрой настолько, что из нее было впору воду собирать, наткнулся на Тодороки, укутавшегося в шкуру-кокон; его напряженные плечи заметно расслабились. От вида Бакуго Тодороки стало... тепло и уютно, несмотря на то, что в шалаш залетели холод и ветер. После того странно-неловкого чувства во время плавания в реке, от которого покраснели щеки (не один раз), общество наездника заставляло его сердце заходиться в неровном, почти истеричном ритме и стучать по нервам едва ли не чаще, чем капли непрекращающегося ливня. — Я думал, ты останешься в пещере. — Выпрямился Тодороки, поправляя шкуры на плечах. — Ты видел погоду? Как я оставлю шалаш без присмотра? — Бакуго, занавесив вход тканью, не пропускающую порывистый ветер, стянул с плеч накидку, швыряя ее в дальний угол шалаша, и плюхнулся на свое спальное место. Он потряс головой, отчего капли полетели во все стороны, а красные и зеленые бусы заметались по груди. Проскользнувшее в мыслях сравнение с собакой показалось Тодороки милым (он уже почти смирился со всем этим, поэтому не подскакивал каждый раз, когда те выстраивали дорогу к кое-чему — об этом кое-чем Тодороки думать не торопился). Бакуго, опершись о стену шалаша и сложив ноги крестом, предварительно поставив грязные сапоги возле входа, достал из-за пояса кинжал и валяющийся на шкурах керамический брусок, принимаясь точить об него лезвие и скрипеть сжатыми зубами. Всем своим видом он напоминал готовый вот-вот взорваться магический снаряд, отправленный магом во враждебную группу рыцарей, чтобы те взлетели на воздух, составив компанию пролетающим мимо птицам. Тодороки решил, что над тем, что именно сообщить отцу, подумает завтра. Бабочка в любом случае не долетит до королевства в такую погоду. Рисковать единственной возможностью связаться с королем он не имел права. — Опять проблемы с драконом? — спросил Тодороки, чтобы отвлечься от тягостных раздумий. — Отвали. Тодороки отвалил. — Он не слушается меня. — То, что он терпит тебя, уже делает ему честь. Бакуго кинул в Тодороки подушкой, прилетевшей ему в лицо. Он отложил кинжал в сторону и согнулся, опираясь локтями о колени и устало проводя ладонью по хмурому лбу. Тодороки, удобно устроившись с подушкой, засуетился, обеспокоенно посматривая в сторону горного хребта, которого за неимением окон в шалаше не было видно. — Что ты собираешься делать? Бакуго развел руки в стороны. Тодороки заметил, как потяжелел его взгляд и как напряглись мышцы рук. В шалаше повисла тишина, нарушаемая бесконечным стуком капель о крышу и землю, на которой собирались лужи и заливались тропы. — Мои первые попытки научиться ездить на лошади закончились провалом, — поделился Тодороки, вспоминая не самые приятные моменты детства. — Она не позволяла оседлать ее. Когда мне все-таки удавалось на нее забраться, она выбивала меня из седла. Однажды она попыталась лягнуть меня копытом, но конюх успел оттащить меня. В какой-то момент у меня кончилось терпение и я… встал перед ней, прислонил ладонь к ее носу и просто посмотрел ей в глаза, сказав… — Тодороки замолчал, пытаясь вспомнить, но вскоре сдался. — Наверняка какую-то чушь. Но это подействовало. — Стоп, ты… ты только что провел параллель с драконом и лошадью? — Гамма противоречивых эмоций — от истерического смеха до леденящего ужаса, — представшая на лице Бакуго, была поистине удивительной (Тодороки поражался тому, как оно могло выражать столько чувств; за их изменениями было довольно интересно наблюдать). — Да. — Ты больной, — восхищенно произнес наездник. — Я лишь предложил… — Ты предложил хрень, — пренебрежительно махнул рукой и потянулся к кинжалу. — Так, к слову, двумордый, я и так смотрю Виорайту в глаза, но что-то он не торопится мне подчиняться. — Часть про протянутую руку ты пропустил мимо ушей? — Тодороки склонил голову на бок, не обращая внимания на яд, которым сочились слова наездника. — Данный оборот можно понимать и как метафору. Но тактильный контакт тоже важен. Или ты боишься, что он откусит твою руку? — Я не… — Бакуго замолк на полуслове, некоторое время продолжая держать рот открытым, но все же сжал зубы; его рука потянулась к мокрым бусам на шее сзади, чтобы прикоснуться к красным камням. Тодороки ощутил его напряжение, будто оно передалось током, пробежалось по волоскам на теле и наконец поразило его, вызывая массовые пожары. — Это же твой дракон, — как можно мягче произнес Тодороки, сжимая мягкую подушку. — Я уверен, он доверяет тебе. Так доверься ему и ты. Протяни руку. Может, он чувствует твое напряжение и неприязнь. В конце концов, вы же связаны. То, что у него такой несносный характер, навер… — Чего-чего ты там про характер сказал? — Бакуго сощурил глаза. — Неважно. — Тодороки отвернулся и вздохнул, чувствуя, как горит щека под внимательным взглядом. — Попробуй сделать то, что я предложил. Что ты теряешь? — Ну да, пойду и ткну его в нос. — Я не предлагаю тыкать его в нос. — Закатил глаза и, прежде, чем успел проанализировать следующее действие, повернулся к Бакуго, вытянул руку и прислонил ладонь к его холодному носу. — Что-то на подобие. А потом осознал. И отдернул руку, обхватывая ею подушку. — Я… прошу прощения. Я… не должен был этого делать. Тодороки не проклинал себя, но был близок к этому. И на Бакуго он не смотрел, потому что не хотелось видеть в его глазах… принц сам не понимал, что именно; его страх был неопределенным. Куда делась та хваленая выдержка и тотальный контроль над каждым жестом? Что это за порыв такой? Тодороки все ждал, когда же он будет осыпан потоком возмущенных ругательств, которые непременно смоют и отправят его сплавляться в компании деревьев по реке, но… Бакуго продолжал молчать, смотря в пустоту перед собой. Разрядить повисшую тишину казалось смертельно необходимым. Будто слова были глотком воздуха после долгого пребывания под водой в предсмертных мечтаниях заполнить легкие кислородом. — Если бы у вас была возможность мирно жить в Тэлдеме и заниматься земледелием, вы бы согласились? — спросил он о том, что мучило его на протяжении нескольких дней. — Нет, мы бы устроили массовый геноцид и поджарили полуостров, устраивая на нем танцы на углях. — Бакуго, — терпеливо произнес Тодороки. — Сейчас я спрашиваю тебя как будущего драконьего правителя, поэтому ответь со всей серьезностью. — Мы, вообще-то, этого и хотим, если ты не заметил. — Бакуго, опершись спиной о стену, удобнее взял брусок, продолжая точить об него кинжал, который он держал под определенным углом. — Например, на других землях? — Ты что, крупный землевладелец? У тебя есть свое болото и парочка ярдов земли? Тодороки проигнорировал вопрос. Хватит с него лжи — от нее становилось трудно дышать, словно она легкие колючей веревкой стягивала (однако и сказать правду он все еще не мог). Он помнил слова наездника про его возможную смерть в драконьей пасти, если бы при первой встречи он честно рассказал о своем происхождении и о своей цели путешествия (но Тодороки подсознательно, глубоко-глубоко продолжал сомневаться в правдивости его слов: Бакуго при его эмоциональности и безрассудстве никогда не подавал намеков на кровожадность и излишнее насилие). Желание признаться в том, кто он на самом деле, вновь осадило его, призывая снять щиты. — Вы бы смогли засеять почву, которая непригодна для земледелия? — Э-э-э… — Бакуго почесал мокрый затылок, отчего волосы встопорщились забавными иглами, — да. Остров, на который перебрались наши предки, был непригоден для жизни, но они смогли засеять землю. Использовали передающиеся из поколения в поколения знания и все такое. Сейчас мы ими и пользуемся. Тодороки не хотел радоваться раньше времени, потому что данная идея была мало осуществима, — ее воплощение было практически нереально и невозможно, — но уже зажегшийся в его душе маленький, слабо мерцающий огонек постепенно разгорался, позволяя зародиться крохам надежды. — Почему ты спрашиваешь? — Бакуго, на время прекратив точить кинжал, заинтересованно приподнял голову, вглядываясь в лицо, которое в блеклом, серо-белом свете приобретало острые, глубокие черты. Он задержал внимание на разноцветных глазах, которые меняли цвет под его воздействием, становясь еще более притягательными. — Это… ни к чему не обязывающие фантазии, — уклончиво ответил Тодороки, стараясь не выдать охватившего его энтузиазма. Возможно, возможно, ему удастся достучаться до упертого отца. Лишь бы переговорить с ним как можно быстрее, что в сложившейся ситуации являлось главной проблемой. Бакуго шмыгнул носом и переключился на кинжал. Мокрая солома на крыше стойко удерживала влагу непрекращающегося ливня. Настойчивый стук капель и монотонное звучание точащихся лезвий вводило Тодороки в гипнотическое состояние, тогда как теплота шкур подгоняла приближение сна. — Ты же сказания собираешь? — нарушил уютное молчание Бакуго. — Не помню, чтобы ты их часто рассказывал. Или у тебя после падения отшибло память? — Ты просишь меня рассказать что-нибудь? — сонно поинтересовался принц, потирая глаза. Что ж, данная просьба в любом случае прозвучала бы рано или поздно. Что он за собиратель такой, который при удобном случае не готов рассказать парочку историй? Странствующие барды, забредающие в его королевство и собирающие вокруг себя толпы зевак, всегда были рады поделиться историями под игру на лютне. — Тебя интересует какая-то определенная тематика? — Э-э-э… — Бакуго неопределенно повел рукой, отчего лезвие ножа, описавшее дугу, засияло в свете шара, — давай про пиратов. У меня же с ними так много общего. Почти родственные души. Тодороки, не удержавшись, закатил глаза и отложил подушку в сторону. — В таком случае расскажу мою любимое предание, которое родилось на родине моей матери. С исторической точки зрения оно не... — Давай без длинных вступлений, — перебил Бакуго, рассматривая лезвие кинжала. — За основу взяты первые годы правления принца Грегора VI, — коротко заключил Тодороки. — Сейчас предание мне кажется немного наивным. Про пирата и принцессу*. — Только не говори, что это слащавая история про любовь. — Бакуго недовольно нахмурился, когда тот, извиняясь, посмотрел на него из-под мокрой челки. — Блеск. Надеюсь, там много крови и выпотрошенных кишок? — Нет. Но если тебе станет от этого легче, то я могу сказать, что нескольким персонажам отрубили головы. В ней умерли практически все, кроме главных героев и нескольких второстепенных персонажей. — Сойдет. — Бакуго, убрав в сторону оружие и брусок, сложил руки на груди, выжидательно глядя на Тодороки. — События произошли несколько столетий назад, когда только расцветал век пиратства. — Тодороки всмотрелся в стеклянный шар, пытаясь сосредоточиться и не упустить важных деталей. — Принцесса Ингрид собиралась выйти замуж за принца Грегора, которому принадлежали западные земли материка. Они познакомились во время бала, когда девушке было пятнадцать лет, и почти сразу почувствовали, что их тянет друг к другу. Они встречались на балах, которые устраивали их королевства, и вели переписку на протяжении пары лет. Вскоре Грегор сделал ей предложение, прислав вместе с письмом брошь, которая передавалась в его семье на протяжении нескольких поколений. Ингрид, мечтая о том, чтобы скорее связать жизнь с ним, отправилась в его королевство на корабле, сопровождаемая командиром королевской армии. На третий день плавания корабль был атакован пиратами и захвачен. Капитану корабля, стойко противостоящему натиску разбойников, отрубил голову предводитель пиратов в белой треуголке, которого звали Хьюго. — Ну наконец-то. Тодороки осуждающе покосился на ухмыльнувшегося наездника, дождавшегося хлеба и зрелищ. — Принцесса, увидевшая, как умер ее наставник, схватила шпагу и бросилась на пирата. Но пират, искусно владевший холодным оружием, ловко уклонился от удара и обезоружил Ингрид. Бакуго презрительно хмыкнул. — Ингрид и нескольких ее слуг взяли в плен, чтобы получить за них выкуп, и посадили в трюм. Но они выбрались из клетки и пытались бежать. Один из пиратов заметил пленников и поднял тревогу. Брошь, у которой сломался замок из-за потасовки на палубе, упала за борт, и Ингрид прыгнула за ней, не умея плавать. — Черт, что? Она тупая? — Бакуго изумленно приподнял бровь. — Она была влюблена в Грегора. — В Грегора, но не в его подарок, — настаивал на своем Бакуго, всем своим видом показывая, насколько поступок принцессы был туп. — Думаю, для нее это было равноценно, — пожал плечами Тодороки. — Капитан пиратов, Хьюго, бросился за ней и вытащил девушку из воды. После этого он приказал поместить принцессу в свою каюту, чтобы лично следить за ней до получения выкупа. Поначалу Хьюго представлялся Ингрид бесчестным бандитом, но вскоре она начала замечать в нем другие качества. — Эта штука называется синдромом выживания, — скептично произнес Бакуго, стучащий пальцами по предплечьям. — И она явно нездоровая. — Он разрешил ей свободное передвижение на корабле. — Но он все еще был ее похитителем. — В детстве многие истории не кажутся такими жуткими. — Тодороки, пытающийся защитить историю и объяснить поступки персонажей, сокрушенно вздыхал. — Уже потом, когда подрастаешь, начинаешь понимать, насколько они были… — Неадекватными? Тодороки рассеяно кивнул. — Что там дальше? Только давай короче. — Однажды они прибыли в порт, в котором встретили капитана враждующего пиратского судна. Встреча лишь по счастливому стечению обстоятельств не обернулась резней. Правда, Ингрид вновь пыталась бежать, но… — Тодороки задумался, отчего на его лбу появились чуть заметные морщины, — ты просил покороче, поэтому я просто скажу, что ее попытки не удались. После они отправились на далекий остров, чтобы найти ученого, который знал, где находится сокровище. Именно за ним и гонялись пираты. Они едва не погибли, заплутав в лесу и наткнувшись на диких зверей. За это недолгое странствие по лесу Хьюго и Ингрид сблизились. — А нафиг она поперлась вместе с ним? — Хьюго хотел, чтобы принцесса была под его присмотром, — объяснил Тодороки, не углубляясь в описание нескольких неудачных попыток ее побега. — В это время Грегор узнал о том, что Ингрид была похищена пиратами, и принял решение отправиться на ее поиски, взяв с собой лучших людей. — Я на стороне этого Грегора, если что. — Почему? — удивился Тодороки. — Он бесит меня меньше, чем все остальные, — как само собой разумеющееся ответил тот, заставляя Тодороки приподнять уголки губ и не заметить, как Бакуго крепче сжал предплечья. Да, что-то такое он и ожидал услышать. — Пираты и его команда вместе с принцессой нашли ученого, привели его на корабль и направились к острову, на который он указал. Но через несколько дней капитан пиратов заболел. — Я уже могу считать его идиотом или пока рано? — Бакуго глубоко вздохнул, поднимая глаза к крыше и прислоняясь макушкой к шалашу. Тодороки невольно задержал дыхание, когда его взгляд скользнул по оголенной шее и ключицам, в ямках которых собрались ливневые капли. — Можешь, — кивнул Тодороки и испугался, уловив в своем голосе хрипотцу. — Ингрид, которая постепенно начала менять мнение о Хьюго, ухаживала за ним. — Увидев, что Бакуго собирается открыть рот, продолжил: — Она его не отравила. Бакуго недовольно хмыкнул. — Хьюго все меньше казался ей жестоким разбойником. Она видела, что ему дорога его команда, за каждого члена которой он был готов отдать жизнь. Он не проявлял жестокость, не убивал людей, если не было крайней на то необходимости. И, несмотря на порой глупые выходки, казался ей все более приятным человеком. В конце концов, они полюбили друг друга. Бакуго хмыкнул еще громче, явно недовольный развитием событий. — А тот принц каких-то там земель, за которого она хотела выйти замуж? — В это время Грегор искал ее, — кивнул Тодороки. — И ее это не смущало? — Не совсем. Она металась и не понимала, как ей следовало поступить, потому что испытывала сильные чувства к пирату, но и принц был ей дорог. Хьюго, знающий о том, что брошь, которую Ингрид носила с собой, была подарком Грегора, выкинул ее в море во время ссоры. — Он раздражает меня все больше. Тодороки заинтересованно склонил голову, ожидая объяснений. Бакуго вздохнул, водя рукой по воздуху. — Он не имел права выкидывать чужую вещь. Истеричный ублюдок. — Ингрид выбрала Хьюго и продолжила приключения с ним уже на правах члена команды, а не как его пленница. Они отправились на остров, на который им указал ученый, но по пути их настиг пират, встреченный ими в порту. В этом бою погибло много членов команд с обеих сторон. Палуба окрасилась кровью. Напавший пират был застрелен Хьюго, получившим тяжелые ранения в бою. — И всего-то? — В одной из версий его связывают и головой засовывают в пушку, после чего поджигают фитиль. Бакуго расплылся в одобрительной улыбке. — Вскоре они добрались до острова, на котором их уже поджидал корабль Грегора, желающего вернуть свою возлюбленную. — Хо, — обрадовался Бакуго, — я надеюсь, этот Хьюго получил по шее? — Не перебивай меня. Бакуго насупился. — Грегор напал на горстку выживших пиратов, но малая часть из них смогла спастись. После этого он нашел Ингрид и не оправившегося после ран во время сражения на корабле Хьюго, которого приказал взять в плен. Уже позже, когда они оказались на родине принца, Ингрид рассказала ему, что полюбила другого. Принц, который искренне любил ее, заявил, что никогда не простит ее предательства. Однако он отказался расторгать помолвку, потому что объединение земель было важным политическим решением. Ингрид, убеждаясь, что не сможет жить с нелюбимым человеком, выбралась из покоев и сразу наткнулась на выживших пиратов, которые прибыли спасать своего капитана. Они вместе вызволили Хьюго из темницы и бежали. — Если этот Грегор их не прибьет, я буду разочарован. — Принц догнал их. — И убил? — воодушевился Бакуго. — Нет. Бакуго расстроенно цыкнул (Тодороки обманывал бы сам себя, если бы не признал, что ему нравилось наблюдать за его реакцией; от нее внутри расползалась горячая патока). — После этого они отправились на остров за сокровищем, но сундук оказался пуст. В финале Хьюго говорит, что пустой сундук, за которым он гонялся несколько лет, не расстроил его, потому что он уже нашел свое сокровище в лице Ингрид. Конец всегда казался Тодороки несколько скомканным, но он прощал этой легенде все несостыковки. Возможно, на его восприятие повлияла мать, которая относилась к легенде с теплотой. Та передалась и ему. — Чем тебе нравится эта хрень? — спросил Бакуго чуть позднее. — Она… — Глупая? — Тодороки устало улыбнулся. — Ингрид поступила безответственно, бросив свое королевство и сбежав с пиратом. — И этот ее бывший, Грегор, вряд ли отпустил бы ее с миром и с пожеланиями вселенского счастья, здоровья и любви. — Если бы ты попросил полную версию, я бы успел сказать, что он пожелал им смерти. — Лучший персонаж этой легенды, — произнес наездник, даже кивнув в подтверждении своих слов. — А Хьюго на самом деле был сбежавшим принцем, который подался в пираты еще в раннем детстве. — Что? — Бакуго едва ли не сел прямо от удивления, но все же махнул рукой и вновь откинулся на стену шалаша. — Нет, не объясняй даже. — Мама говорила мне, что Ингрид поставила любовь выше долга. Но она никогда не осуждала поступок принцессы, поэтому и я… не могу. Тодороки помнил, как глаза матери, которая в бесконечный раз рассказывала легенду по его же просьбе, наполнялись грустью и тоской, отчего он сам чувствовал необъяснимую тревогу за нее. Тодороки не знал, в чем была причина, и терялся в догадках. Уже позже, повзрослев, он узнал о том, что его умершая мать любила другого человека, за которого не могла выйти замуж из-за его бедности. Бакуго задумчиво прикусил губу. — А последствия? Они же не могли просто свалить, бросив ну… всех? И продолжить искать сокровища под парусами? — Я предполагаю, что у этой легенды должно было быть продолжение, но мама никогда не рассказывала его. Может, она хотела, чтобы я запомнил ее такой. — Тодороки коснулся серебряного кольца на руке, который когда-то носила его мать и который остался ему в память о ней. — С хорошим концом, который взялся из ниоткуда? — Да, — тепло улыбнулся Тодороки, не замечая пронзительный взгляд красных глаз, жадно следящих за его движениями. — Сейчас я понимаю, что принц, скорее всего, в продолжении объявил королевству принцессы войну. Такие обиды не забываются. Не у всех историй должен быть счастливый конец. У некоторых он должен быть правильным. — Вот легенду, которая заканчивается войной, я бы послушал, — довольно протянул Бакуго. — Эта легенда… в ней все так просто и… — Тодороки, переведя взгляд с шара в глубину шалаша, пытался подобрать правильные слова. — Наивно? Думаю, она мне этим и нравится. В жизни все куда сложнее. Нельзя взять и… бросить все, поставив личное выше своих обязанностей, потому что ты в ответе за людей, жизнь которых зависит от твоих поступков и решений. Тодороки был ответственен за свое королевство и сейчас, вместо того, чтобы докладывать отцу о подписанном соглашении, прятался вместе с наездником от ливня. Давал советы, рассказывал легенду, которая стала восприниматься насмешкой над ним же. — Говоришь так, будто уже обречен на что-то подобное. — Бакуго, согнувший ноги в коленях и положивший на них локти, заметил, как печально опустились его плечи. — Не думаю, что в некоторых вопросах у меня присутствует выбор. — Тодороки, поправив подушку, лег на спальное место, закидывая руки за голову и смотря на промокающее сено на крыше. — Например? Во всех? — В вопросах женитьбы, — ответил он первое, что пришло на ум. — Родители уже подыскали лучшую партию? — Бакуго перевел внимание на грязные колени кожаных штанов. — Пока нет. А… вы? — Тодороки повернул голову в его сторону. — У вас есть похожие обычаи? — Нет. Мой народ явно свободнее, чем ваш. — Сомневаюсь, что хоть кто-то из нас полностью свободен. — Тодороки прикрыл глаза. Ночь, опустившаяся на полуостров, располагала к откровенным разговорам. Открывала потайные закоулки подсознания, к которым днем подступиться не было возможности, потому что ключ от них крепко держала в своих призрачных руках непроглядная тьма. — Кто-то в большей, кто-то в меньшей степени. Однако мы все находимся под властью определенных обязательств. Мы не выбираем, где и когда родиться, а также родителей и социальный класс. Наше мировоззрение подчинено эпохе и месту нашего рождения так же, как круг общения и интересов. — Ты в курсе, что у тебя максимально мрачное представление о жизни? — Бакуго скривился. — Я склонен к пессимизму. — Ты варишься в нем, идиот. — Покачал головой, отчего пряди мокрых волос упали на глаза; он поспешил зачесать их назад. — Мои решения — это мои решения. — Никто не забирает у тебя право называть их своими. — Тодороки поправил шкуры, теплее зарываясь в них. — Но они подвержены различным факторам, под воздействием которых складывается личность. — Хрень собачья, — фыркнул Бакуго и продолжил рассуждать, скрипя зубами и распаляясь все больше; Тодороки посчитал, что ему нравится подобная перемена: — Я никогда этого не приму. Да, я согласен с тем, что мы находимся в определенных рамках, но то, что мне делать, решаю только я. Эй, двумордый, — он приподнял подбородок, смотря на удобно расположившегося Тодороки, — что за склонность к фатализму? Ты что, настолько себя не уважаешь? — Как это вообще связано с уважением к себе? — Тодороки повернулся к нему, кладя ладонь под щеку и подтягивая шкуры. Вот такие полуночные разговоры-споры с наездником были ему приятны, но отчего-то режущим комом вставали в горле и ниже, чуть левее. — Ну… вот так просто связано? — промямлил тот, сцепляя руки в замок и нервно проводя большими пальцами друг по другу. — Исчерпывающий ответ, — по-доброму улыбнулся Тодороки. Его глаза постепенно начинали слипаться. Бакуго сейчас наверняка злился — он не любил оставаться проигравшим даже в пустяковом споре. — Черт, заткнись. Меня раздражает… — он сильнее сцепил пальцы, — такая хрень. Будто ты, ну… — сжал губы, пытаясь подобрать верное слово, — снимаешь с себя ответственность за свои же действия. «Я сделал так, потому что все к этому шло» — лишь очередной повод оправдать свое нежелание найти другое решение. — А если другого решения нет? — прозвучало куда глуше и печальнее, чем Тодороки этого хотел. — Не из всех ситуаций есть выход. Тодороки понимал, о чем говорил: в настоящий момент он подбирался к своей непробиваемой стене, лично загонял себя в угол и заваливал путь назад, лишая себя возможности выбраться из лабиринта-клетки. Ручная, почти что ювелирная работа. Тодороки следовало взять с собой шлем, потому что в недалеком будущем ему предстояло биться головой о стену. И перчатки, да, потому что о камень можно было сломать ногти. — Выход есть всегда, — твердо произнес Бакуго. — Все зависит от того, готов ли ты послать нахрен факторы, о которых говорил. Уверенность Бакуго в собственных словах вселяла в Тодороки надежду, в объятиях которой он и заснул, на границе сна и реальности видя его образ во время плавания в реке.