Все закончится, когда пройдет ливень

Слепой дождь — дождь, который идет при свете солнца.

На следующее утро Тодороки проснулся из-за настырных лучей. Он, протерев глаза и поморщившись, привстал на локтях и увидел образовавшиеся дыры на крыше шалаша — ветви снесло порывами ветра. Воспоминания о прошедшей ночи, скрашенной разговором, мгновенно обрушились на него, оставляя после себя странное томление в груди. Разговор как разговор, ничего ведь необычного не произошло, уверял себя принц; они и до вчерашнего дня спорили обо всем, прежде чем отвернуться друг от друга и уснуть. Но отчего-то сейчас ему нестерпимо хотелось увидеть наездника. Тодороки, по привычке взяв меч, вышел из шалаша, уже готовый подписаться под тем, что боль в ноге окончательно прошла. Он сразу же наткнулся взглядом на сидящего на земле, скрестившего ноги, Бакуго, кинжалом срезающего мелкие сучья и постоянно убирающего лезшую в глаза челку, которая в лучах солнца казалась пепельной. У Тодороки не ушла земля из-под ног, тучи над ним тоже не разверзлись, да и дыхание вроде как не перехватывало (в этом он не был уверен). Осознание того, что он по уши влюблен в Бакуго, медленно подбиралось к нему в течение двух недель, проведенных вместе в спорах и молчании, в шутливых ссорах и смехе, и наконец достигло сердца, вызывая в нем щемяще-нежную боль. Осознание своей первой влюбленности окатило его ливнем. — Ну и долго ты там стоять будешь? — недовольно произнес Бакуго и показал пальцем на разбросанные по всей лужайке сломавшиеся ветви. — Прибери все это, пока я разбираюсь с… — кинжал соскользнул, едва не пройдясь острым лезвием по его руке, — черт. Тодороки потребовалась пара секунд, чтобы кивнуть и приняться за работу. — Ты… собираешься перестраивать шалаш? — он придал голосу уверенности, пока в голове стоял маленький апокалипсис. — Мне что, больше заняться нечем? — Бакуго, обхватив кинжал удобнее, продолжил срезать сучья. — Надо укрепить его, чтобы в следующий раз не снесло. — В какой-то момент мне показалось, что я проснусь под завалом. Если вообще проснусь. — Тодороки, искоса поглядывая на наездника, оттаскивал свалившиеся перед входом в шалаш ветви. Несколько ветвей, которые еще вчера гордо взмывали к солнцу, сейчас устало клонились к земле, лишившись листьев, разрозненными кучами усеявшими землю. — Тебе это не помешало уснуть посереди разговора. — Бакуго вытер тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот. (Нет-нет, данный жест не вызвал в голове принца катаклизмы сродни вчерашнему, но…) Что там Тодороки должен? Разгрести завал? Принц глубоко вздохнул, пытаясь справиться с заполошно стучащим сердцем, и заставил себя схватить и поднять толстую ветвь, упавшую перед входом. Он успокаивал себя тем, что это… было ожидаемо? Нет. В конце концов, никто при рождении ему не говорил, что в свои двадцать он за пару недель потеряет голову от почти-что-врага, наездника драконов и парня. Тодороки по всем параметрам будущего короля должен был жениться на богатой девушке (лучше — наследнице трона), надеть корону и править до тех пор, пока его дети не подрастут и не будут достойны занять его место, чтобы вести королевство к светлому будущему. Колесо Сансары, в котором все идет своим чередом из года в год, сменяя поколения за поколениями. (Но рано или поздно любой механизм дает сбой, нарушая привычный ход вещей, после чего выявляется недочет, происходит ошибка (то ли в голове, то ли в геноме) и — вот). Будто Тодороки был первым и последним. Вот же смех. Таких слезливых недоисторий навалом, стоит лишь высунуть голову из песка и посмотреть на мир, кажущийся мерцающим и радужным. Человеческие жизни в той или иной степени являлись зеркальными проекциями друг друга. Зеркальный лабиринт без окон и дверей, только карикатурные да перекошенные рожи с искалеченными линиями жизней. — Скоро начнется сезон дождей, — сказал Тодороки; его руки уже были испачканы в грязи, а сапоги, когда-то чистые и ухоженные, увязали в мокрой земле. — Тебе стоит поторопиться и приручить Виорайта, если не хочешь проснуться в ближайшей реке. — О, придурок, скажи мне то, чего я не знаю. Что ж, Тодороки вполне мог сказать, что влюблен в него. Но вряд ли это было тем, что тот ожидал услышать. Только тогда, когда солнце достигло зенита и принялось медленно опускаться, лужайка стала похожа на прежнюю себя (разве что стало несколько светлее). Бакуго, опираясь плечом о подпорку, грыз яблоко, которое достал из своих запасов, и, сощурившись, посматривал на палки для укрепления корпуса. Тодороки, отмывающий руки от грязи в одной из уцелевших кастрюль (две другие оказались унесены куда-то в лес), заметил, что Бакуго выглядел напряженнее и задумчивее, чем обычно. Он то и дело поглядывал в сторону горы, у подножья которой обычно проводил время со своим драконом. — Ты можешь проверить Виорайта, — предложил Тодороки. Бакуго, отведя яблоко ото рта, повернулся к нему. — Я разберусь со всем. — С чем разберешься, двумордый? — недоверчиво поинтересовался тот, окидывая принца недоуменным взглядом. — Ты знаешь, как все это скреплять? Ну давай, расскажи еще о своих талантах. — Нет. — Тодороки, смутившись, опустил голову и встряхнул мокрые руки; чистое полотенце ему бы сейчас не помешало, но за две недели, проведенные в гостях у матушки-природы, он начинал привыкать к ее реалиям. — Понятия не имею, как это делать. Но если ты беспокоишься о своем драконе и хочешь сейчас быть с… — Если у него что-то случится, я пойму. Мы связаны, все такое, — пожал плечами и вгрызся в яблоко. — Я же не курица-наседка для него. — А верный наставник? — Ты мне сейчас льстишь? — Он прищурился, и Тодороки улыбнулся ему в ответ. Бакуго поспешно отвернулся, вновь вгрызаясь в яблоко и звонко чавкая. Тодороки в очередной раз пришел к выводу, что окончательно потерял голову от всей это неуместной канители с чувствами, потому что даже от столь некультурной картины, в аристократических кругах непременно вызвавшей бы всеобщее порицание, его неуемное сердце забилось чаще. С этим нужно было что-то делать. Чтобы как-то отвлечься и не выдать себя, спросил: — У вашего народа такие же дома? — Нет, мы живем в пещерах. — Бакуго, я уже извинялся за то, что был предосудителен. Бакуго шумно вздохнул. — Нет, у нас деревянные дома. Расположены возле подножия скал. Они надежнее, поэтому не валятся от прошедшего урагана, как вот эта штука. — Показал большим пальцем на шалаш с дырявой крышей, держащийся на погнувшихся палках. — Есть шатры со стенами из ткани, но мы ими почти не пользуемся. Наш старейшина живет в урасе. Это такое, — он соединил пальцы на манер домика с заостренной крышей, — строение с дырой в крыше. Там проходят собрания, если какая-нибудь фигня случается, и решаются текущие вопросы. Бакуго замолчал, уйдя в глубокие раздумья; его взгляд стал рассеянным, тогда как спина напряглась, а на лбу возникли хмурые полоски. — Я бы мог показать тебе их. Если хочешь, — прозвучало наигранно-отстраненно, словно предложение было равносильно приглашению на обед. Тодороки выпрямился, но успел заметить отразившееся в грязной воде свое изумленное лицо. Ему послышалось или?.. — Показать? Ты предлагаешь… Бакуго, откусив от яблоко большой кусок, кинул огрызок в ближайшее дерево, почесывая шею. — Я же сказал, если хочешь. Ну и если Виорайт перестанет играть роль главного говнюка. — Да. Я бы хотел, — счастливо улыбнулся Тодороки, переполненный замешательством, которое было тесно переплетено со щемящей надеждой и радостью; из-за них можно было если и не разжечь костер силой мысли, то создать маленькую искру. Тодороки внутри (да и снаружи) светился, как и его же собственный шар, только его сияние было настолько велико, что даже сейчас, в полуденном свете, пролетающим птицам хотелось закрыть глаза и отвернуться, чтобы не ослепнуть. — Но почему ты предложил это? И разве твой народ одобрит, что чужеземец находится на их земле? Бакуго, ссутулившись, направился к сложенным палкам. — Эй, я, вообще-то, следующий старейшина, так что они обязаны меня послушать. Тодороки сильно сомневался, что у Бакуго было много власти на острове хотя бы потому, что сейчас он находился в Дирфилском лесу на полуострове, а не на своей родине. — Это уже моя проблема. Если мы хотим вернуть свою землю, мы должны понимать, как устроен этот ваш мир или что там у вас. Мы ничего не знаем об Олирате. — Бакуго вполоборота повернулся к нему. — Твои знания могут быть нам полезны. Если есть возможность наладить язык с другими народами без насилия, то нужно ею воспользоваться. Не хочу, чтобы какой-нибудь придурок убил чью-то овцу, а нам в ответ на это объявили войну. Тодороки, наверно, следовало расстроиться, потому что Бакуго, сделав предложение, руководствовался своими личными интересами, но… какая вообще разница? Ему определенно стоило привести свои чувства в порядок, потому что столь бурная реакция на сорвавшееся с языка приглашение не должна была быть таковой. Тодороки думал о том, что мог бы потушить разгорающееся пламя на корню, если бы уполз из шалаша в день знакомства, игнорируя раненую ногу (в идеале, конечно, с Бакуго ему вообще не видеться, но — да, Тодороки признавал, — это явно не было тем, чего он искренне желал). За неделю он бы наверняка добрался до ближайшей деревни, если бы не умер от потери крови и не подцепил заразу. …Хотя бы держался от Бакуго подальше или игнорировал его, как и планировал изначально. Потом все, конечно, пошло наперекосяк и... Честно признаться, все пошло наперекосяк с самого начала. И вот, где Тодороки оказался — посреди леса с заведенным сердцем. В другой ситуации, менее плачевной, можно было бы его поздравить с первой влюбленностью. У них ведь совсем не было шанса, да? Даже если его чувства взаимны (они взаимны? да? нет?)? Отчего-то Тодороки было боязно думать об этом. Тодороки не знал, какой из вариантов окажется более… приемлемым? Шансов у него (них) на счастливый (не самый плохой?) конец было столько же, сколько и желаний, которые можно загадать Джину при условии, что их количество было умножено на ноль. Даже если произойдет чудо и... Тодороки подскочил, чуть не перевернув кастрюлю. Он посмотрел на татуировку бабочки на своей руке. — Я... наберу чистой воды. Тодороки поспешно скрылся за деревьями, которые еще хранили влагу от прошедшего ливня. Ручей, текущий неподалеку, был отличным местом для уединения. От него, тихо журчащего, веяло спокойствием, которое было необходимо воодушевленному принцу. Тодороки вспоминал свой план сообщить отцу идею с заключением союза с наездниками и понимал, что от нее уже не несло той безнадежностью и обреченностью, которая его настигла вчера. Если он сможет оказаться на острове наездников драконов, переговорить со старейшиной и добиться своего, то решение отца будет изменено (скорее всего). Оставалось только продиктовать отцу голые факты, сообщить о своих намерениях и дождаться ответа на свое сообщение. Тодороки, сев на невысокий камень, вытянул руку и провел по татуировке на ладони пальцем. Бабочка, собравшись из магической пыли, возникла перед его глазами в тот же момент, в который татуировка исчезла с его руки. Когда бабочка, храня сообщение, поднялась над деревьями и улетела в сторону Эфена, Тодороки облегченно выдохнул и сам же удивился тому, как оказывается легко дышать, когда не скручивает пополам от несбывшихся ожиданий. Принц надеялся на благоразумие короля, который, пусть и прибегал к насильственным способам разрешения конфликтов, не исключал и мирные переговоры (пусть с каждым годом это происходило все реже и реже) и верил в то, что переданная информация не сможет оставить его равнодушным. Вернувшись к шалашу, Тодороки не мог справиться с охватившим его волнением, из-за которого все валилось из рук. От него и так пользы при починке шалаша было не много, потому что половину мыслей занимал Бакуго, так теперь, после отправления бабочки-посланницы, в его голове возник хаос, который был сродни тому, который главенствовал над мирозданием до большого взрыва. Бакуго не мог не обратить внимание на изменения в его поведении. Он не привык видеть Тодороки, обычно собранного, таким рассеянным, поэтому, задумчиво перевязывая ветви, посматривал в сторону Торуса.

***

— Ты уверен, что это хорошая идея? — спросил Тодороки, когда они подходили к поляне, о которой у него осталось мало приятных воспоминаний (разве что образ Бакуго скрашивал его горестный опыт встречи с Виорайтом). — В чем дело, собиратель? Хочешь повернуть назад? — Бакуго, шедший впереди, смотрел на уходящую ввысь тропу, по которой можно было забраться на гору. Ремонт шалаша еще не был закончен (они не успели заделать крышу, из-за чего угроза дождя, возникшая над их головами пасмурным небом, становилась еще более устрашающей), но Бакуго, который никак не объяснил возникшее желание отправиться на вершину горы, отказывался поворачивать назад и, более того, тащил за собой Тодороки. — Твой дракон… он не решит, что ты принес ему закуску? — Не, — только и ответил наездник. Тодороки бы впору начать волноваться, но… Бакуго ведь знает, что делает, так? Он, правда, все еще не понимал, зачем понадобился наезднику и в чем состояла цель их внезапного похода на гору, поэтому всю дорогу до подножия провел в раздумьях, от которых его и без того угнетенное состояние материализовывалось в черную тучу. Они оказались на просторной поляне, по другую сторону которой простилались высотные горы; за ними, чуть дальше на северо-восток, находилось королевство Тодороки. Однако его больше привлекла пещера, расположенная у подножия, которая в прошлый раз осталась незамеченной, нежели чем зеленые красоты. — Твоего дракона нет поблизости? Например, в пещере? — спросил Тодороки, указав рукой на темное углубление. — Он наверху, — ответил Бакуго, собирающийся ступить на тропу, ведущую к вершине, как увидел, что Тодороки направился ко входу в пещеру. — Ты куда поперся? — Помнишь, я тебе говорил о храме, который здесь когда-то существовал? — Че? Серьезно? Да нет там ничего! — Бакуго, тяжело дыша через нос, смотрел на то, как Тодороки уверенно приближался к ней, высоко подняв голову и с любопытством скользя взглядом по высокому своду, обрамленному мхом. — Главный мудак Миофара мог просто придумать все, что написано в твоей книге! — Сомневаюсь, что он лично ее писал. Бакуго, громко выругавшись, сошел с тропы и направился за ним, пиная носком сапога мелкие камни. — Ну и? Где? — Бакуго, сложив руки на груди, плечом прислонился к стене у входа, согнув ногу и упершись стопой о каменный выступ. Тодороки, прищурившись, с интересом рассматривал стены, пытаясь найти на них отголоски прошлого, однако ему не попадалось ничего, кроме расколотых камней и следов сажи. Запах сырости забивался в нос, а от холода, шедшего из темной глубины, пробегалась дрожь по рукам и пальцам. Свод пещеры был достаточно высоким, поэтому определить, где он заканчивался, не представлялось возможности без источника света. — Даже если здесь что-то и было, Виорайт давно уже от этого избавился. — Бакуго сжал губы, когда Тодороки, не внявший его словам, двинулся вперед. — Возможно, стоит пройти дальше. — Тодороки услышал, как его голос разнесся эхом по пещере, отчего и без того неуютное место превратилось во что-то жуткое. — И выколоть себе глаза! Ты там не увидишь ни черта! — Бакуго, оттолкнувшись от стены ногой, направился к нему, собираясь выволочь его за шкирку. — Почему этот хренов храм у тебя в голове засел? Тодороки, споткнувшись о незамеченный камень, остановился, подозрительно глядя в сгущающуюся темноту. Дальше идти без факела было опасно. Несмотря на то, что вход в пещеру позволял проникнуть свету, его едва хватало для освещения небольшого участка. Тодороки посетовал на себя за то, что не захватил светящийся шар. — Эй?! — Бакуго схватил его за плечо, дергая на себя. — Меня всегда интересовало… исследование чего-либо. — Он опустил голову, пытаясь скрыть смущение от близости наездника; Тодороки думал, что сможет с этим справиться, если не будет придавать его действиям столько внимания (он не справлялся). — Новых мест, в которых я никогда не был. Тодороки, детство и юность которого прошла в родном королевстве, иногда задумывался над тем, что же находилось за его пределами. Со своим неуемным любопытством он справлялся с помощью чтения книг, но они не могли раскрыть перед ним всю прелесть открытого мира. Раньше это, конечно, не ощущалось так остро, и он вполне мог смириться с тем, что ему не довелось увидеть множество вещей, однако сейчас, когда он был знаком с Бакуго и понимал, что жизнь не держалась на одном только Эфене, чувствовал себя лишенным чего-то большего. Возможно, в параллельном мире он вполне мог бы быть тем самым собирателем легенд и сказаний, которым он и назвался при встрече. Бакуго, следящий за сменой эмоций на его лице, убрал руку с его плеча. — Извини меня. Я доставляю тебе проблем. Ощутимый груз вины опустился на Тодороки, болезненно сдавливая грудь. Последнее, чего он хотел, так это чтобы Бакуго уставал от него и от его выходок. Бакуго, зачесав волосы назад, положил ладонь на свою шею, проводя по ней рукой. — Ладно. Эм, — Бакуго замялся, нервно притоптывая ногой на месте, — сильно сомневаюсь, что ты увидишь на этих стенах что-то кроме самих стен, но… Тодороки повернулся к нему, приподнимая бровь и в полутьме пещеры замечая, как тот выставил руку вперед, подальше от него, и щелкнул пальцами. Небольшой столп пламени возник в ладони Бакуго, в момент отпугивая слепящую темноту. В расширившихся от удивления зрачках Тодороки отражались затанцевавшие языки распаляющегося пламени, которое вызывало в нем немое восхищение. Липкий страх, который он испытывал при взгляде на костер, постепенно выгорал, позволяя ему любоваться огненной магией. Он не раз видел, как дворцовые маги зачаровывали доспехи и оружие рыцарей, отправляющихся навстречу смерти, однако ему ни разу не доводилось стать свидетелем чего-то такого… особенного. В груди Тодороки потеплело, будто в ней разлили топленый мед, и он сам не заметил, как легкая улыбка коснулась его губ. — Ты… почему ты не говорил, что можешь… так делать? — спросил Тодороки, наконец посмотрев в глаза смутившегося Бакуго, который поспешил отвернуться и обратить внимание на стены. — Так ты не спрашивал. — А изо рта вы точно не… — Нет! — мгновенно воскликнул Бакуго, нахмурив брови и гневно глянув на любопытного Тодороки, детский интерес которого можно было потрогать рукой. — И это могу делать только я, — гордо заявил он, едва ли не засияв. — Как следующий старейшина. — О. О, ясно, — кивнул принц, справившись с охватившими его эмоциями восторга. — Это очень здорово, Бакуго. Это самое красивое, что я видел. Тодороки бы добавил «почти», потому что место самого красивого занимал Бакуго, но технически это пламя тоже принадлежало Бакуго, поэтому все в его глазах выглядело логичным. Пламя, которое поддерживал наездник, задрожало во время произнесенных Тодороки слов, но восстановление контроля над ним произошло настолько быстро, что принц не заметил этого. — Короче, — Бакуго прокашлялся и убрал левую руку в карман, — на, смотри, что тебе там нужно. — Должны были сохраниться рисунки или статуи. Фигуры. Что угодно, что могло бы сообщить о том, что здесь было что-то кроме загона для твоего дракона. — Какого еще нахрен загона?! Спустя час поисков, когда пещера, оказавшаяся не такой глубокой, какой представлялась изначально, была исхожена вдоль и поперек, Тодороки и Бакуго остановились возле сырой стены, заросшей мхом. Никаких следов прошлой цивилизации они так и не смогли обнаружить, что не мог не прокомментировать Бакуго, которому поиски надоели еще на десятой минуте. — Убедился, двумордый? — Бакуго, сощурившись, смотрел на Тодороки, который внимательно изучал стену, на которую был направлен огонь. — Возможно, здесь есть еще одна пещера. — Нет, идиот! Хватит уже! Это единственная пещера на всем горном хребте! — Пламя в его руке распалялось, вторя эмоциональному хозяину. — Вот как, — расстроенно произнес Тодороки. Он, изучающий пол пещеры, выпрямился и подошел к севшему на широкий камень Бакуго, недовольно стучащему ногой по грунту. Он встал рядом с ним и оперся спиной о холодную стену, сразу же ощущая пробежавшуюся по ней дрожь. Бакуго нехотя подвинулся, позволяя Тодороки сесть рядом. — Тогда я был неправ. Либо мы пло… — Ты был неправ, — перебил Бакуго, сгибая затекшую руку в локте; исполнять роль факела ему еще не доводилось. Тодороки молча согласился. Свет, исходящий от входа в пещеру, которая сейчас приобрела размер ладони, постепенно угасал, становясь тусклым и призрачным. Тяжелый день подходил к концу. За проведенное время в пещере принц смог ненадолго отвлечься от раздумий; и да, пусть ненароком его мысли крутились вокруг одного человека, ситуация не казалась ему критичной. Просто сердце немного сдавливало, но, в общем и целом, с этим можно было справиться. — Почему ты позвал меня на гору? — спросил Тодороки, поднесший руки к греющему пламени, не чувствуя, как сбивается от страха дыхание при взгляде на огонь. — Ты хотел мне что-то показать? — Нет, — не сразу ответил он, упорно не глядя на склонившего к нему голову Тодороки. — Я признаю, что был очень глуп, когда предположил, что вы живете в пещерах. Здесь… неудобно. — Здесь мерзко. В пещере было мерзко, темно, сыро, холодно и… список можно было продолжить массой нелицеприятных слов, однако ни Тодороки, ни Бакуго не поднялись с несчастного камня, сидя на котором соприкасались коленями и бедрами. — Ты правда готов показать мне свой дом? Бакуго почесал затылок свободной рукой. — Я не покину полуостров до тех пор, пока не научусь полностью контролировать Виорайта. — Сомневаюсь, что у меня будет пара десятилетий в запасе. — Улыбнулся Тодороки и тут же почувствовал несильный тычок локтем в бок. — Двумордый, я могу спалить тебя сейчас за твои тупые шутки. Тодороки счастливо покачал головой. Он чувствовал небывалую легкость, от которой становилось так тепло внутри, что впору было его вторым солнцем называть, и хотел, чтобы это ощущение его не покидало. — Бесишь меня, — хмыкнул Бакуго, отворачиваясь в сторону и опуская руку с огнем, отчего тот яркими бликами отразился на его красных и зеленых бусах. Тодороки мог поставить все свое королевство на то, что тот нагло врал. — Я уверен, у тебя получится приручить его, — он вложил в слова всю искренность, которую только мог передать устно; ему совсем чуть-чуть хотелось обнять Бакуго, крепко сжать его плечи и поддержать не только на словах, но он… не мог этого сделать, потому что его влюбленность все еще была обречена закончиться паршиво. Тодороки, следя за задрожавшем пламенем на его руке, опустил глаза. — Твоей ладони не больно? — Не, — хрипло ответил тот, чуть съезжая вниз на камне. — Просто… щекотно, — он пожал плечами и прислонился макушкой к стене, смотря на пещерный свод. А Тодороки смотрел на Бакуго. Он и раньше замечал за собой, как подолгу задерживает на нем взгляд, подмечая детали (как тот практически сразу засыпает, стоит его голове коснуться подушки, или как разглаживаются складки на его хмуром лице, стоит ему заняться готовкой), но сейчас, в оранжевом свете огня, из-за Бакуго дыхание заходилось в неровном ритме, и в голове стоял шум, напоминающий непрекращающийся ливневый поток. Черты его лица казались более заостренными, тени, залегшие под глазами, глубокими, тогда как ярко-красные глаза приобретали завораживающий медный оттенок. Тодороки неловко опустил глаза к камню. Он решил, что справится с этим, да? Он заметил странный росчерк у подножия камня. Принц чуть согнулся, прослеживая его направление и понимая, что эта трещина не могла иметь природное происхождение. Тодороки поднялся, вынуждая Бакуго выпрямиться, и схватил его за запястье, поднося ладонь ближе. — Что ты?!.. — Смотри, — Тодороки ткнул пальцем на росчерки, складывающиеся в незамысловатые схематичные рисунки. Бакуго сел на корточки, чтобы было удобнее освещать алтарь, на котором была изображена женщина с разведенными руками, склонившая голову; ее голова была покрыта платком. К ней была выстроена цепочка людей, несущих подаяния. — Ну-у-у-у, — протянул Бакуго. — Мы нашли этот твой храм. Нет, Тодороки не так себе это представлял. — Было бы чудесно, если бы мы не сидели на алтаре. Он выпрямился, вынуждая Бакуго, которого он все еще держал за запястье, неохотно сделать то же самое. — Возможно, под сводом пещеры мы найдем еще какие-нибудь доказательства, — задумчиво протянул он, однако несмотря на то, что пещера была неглубокой, ее свод простилался высоко, так, что его невозможно было разглядеть. — Могу пнуть тебя, — ухмыльнулся Бакуго. — Посмотришь, что там. — Спасибо, но я предпочту оставаться на земле. — Тодороки вздохнул и протер уставшие от темноты глаза, только сейчас осознавая, что держал наездника за руку (пальцы отчего-то не подчинялись и не могли отпустить чужую руку даже несмотря на то, что те начинали чувствовать жар от огня). — Что они ей несут? — спросил Бакуго, показывая носком сапога на камень. — Дары, — ответил Тодороки. — Жрица Нирлиона жила в лесу в уединении, питаясь травами и ягодами, которые выращивала сама, потому что была изгнана из деревни, расположенной неподалеку от горного хребта. — Она что, принесла кого-то в жертву, и это не оценили? Тодороки косо посмотрел на веселящегося Бакуго. — Ее зрачки были белыми, — объяснил он. — Это пугало ее соплеменников, поэтому поползли слухи о том, что она колдунья. Колдуний и колдунов тогда... не любили. Хотя в наше время ее бы носили на руках. — Невозможно перестать удивляться человечеству, мнение которого менялось на полярное по прошествии какой-то пары десятков веков. — Однажды она услышала, как девушка, убежавшая в лес от горя, просила о спасении умирающего сына. Та по рассеянности обронила шейный платок, который достался ей от покойной матери. Нирлиона прониклась ее горем и помогла ей. Ее сын вылечился. Через некоторое время история повторилась, но на сей раз в лес забрел мужчина, который просил о дожде. — И наша святая помогла ему? — Да, — кивнул Тодороки, вспоминая содержание легенды. — Он оставил в лесу топор, который передавался в его семье. В ту же ночь пошел дождь. Но вскоре люди испугались: Нирлиона могла проклясть их. Они нашли ее и убили в собственной хижине. — Другого конца я не ожидал, — Бакуго хмыкнул, смотря на разгорающееся пламя в его руке. — Через некоторое время они поняли, какую ошибку совершили, и построили храм в ее честь в этой горе. Они верили, что если пожертвовать дорогим предметом, то можно попросить у жрицы исполнение желания. Некоторые из них исполнялись. — Ну да, так все и было. — Я отдам ей что-нибудь. — Двумордый, — Бакуго скривился и даже сделал маленький шаг в сторону от него, расцепляя руки, — ты хоть понимаешь, какую чушь несешь? Кому ты собираешься отдавать что-то свое? Камню? — Теоретически, вся эта пещера — храм. А этот камень — алтарь. — На который мы посадили свои задницы. — Я попрошу за это прощения у нее, — сконфузился Тодороки, поджимая губы; ему было очень стыдно. Бакуго закатил глаза так, что Тодороки стало неприятно из-за почти скрывшихся зрачков. — Ну валяй, придурок. Я в этом участвовать не собираюсь. Тодороки в задумчивости поднес руку к подбородку, пытаясь придумать, что же он может положить на алтарь. Не бежать же в шалаш за своими уцелевшими вещами? Предмет должен быть не заменяемой пустышкой, а чем-то ценным, потеря чего станет значимой и невосполнимой. Да и чего он, кстати говоря, собирался просить? Все-таки это было довольно глупо. Собственное поведение вводило Тодороки в замешательство — он, обычно рациональный, с недоверием относился к вещам, связанным с мистицизмом. Возможно, события последних дней оказали на него куда большее влияние, чем он предполагал. Тодороки, по привычке крутя кольцо во время волнения, замер, а затем поднес ладонь к лицу, смотря на серебряное украшение. Он снял кольцо с пальца и положил на камень, прося об исполнении желания. Все это печально походило на последнюю инстанцию, возведенную в степень недоверия из-за возможного отсутствия благосклонности отца, редко способного идти на уступки. Как бы он ни хотел верить в разумность его решений, последние годы показывали обратное. Бакуго молча наблюдал за ним. — И что ты пожелал? — Не скажу. — Тодороки выпрямился, отряхнув от пыли колени. — Ты тоже може... — Издеваешься? Я не верю во все это, — произнес Бакуго и напрягся, бросив быстрый взгляд ко входу. — Черт. Пошли. Виорайт скоро будет здесь. Тодороки последний раз не без сковавшей сердце грусти посмотрел на оставленное кольцо, блеснувшее очертаниями оранжевого, и направился вслед за Бакуго. Когда они вышли из пещеры и оказались на поляне, вечерний сумрак уже окутал лес. Тодороки направился в сторону шалаша для того, чтобы Бакуго мог увидеться с драконом (сколько бы раз Бакуго ни говорил о том, что держит все под контролем и совершенно не волнуется о Виорайте, все же толику беспокойства принц сумел разглядеть, пока они разбирались с последствиями ливня). Он, уже совершенно спокойно ориентировавшийся в лесу (в какой-то момент ему показалось, что в замке у него возникало больше трудностей с перемещениями, чем здесь), шел по протоптанной тропинке, размышляя о событиях, произошедших в пещере. Ничего из ряда вон, просто он немного был на грани, но это мелочи. Золотистое и фиолетовое сияние, показавшееся из-за деревьев, привлекло его внимание, заставляя застыть на месте и дождаться, пока вернувшаяся бабочка вместе со своей компаньонкой появится перед ним во всей красе. На вытянутую руку Тодороки (нет-нет, она совсем не вспотела от напряжения, это он задел хранящую влагу листву) село магическое существо, и строки отцовского ответа, едва видимого в вечерней темноте, забегали по ней. Тодороки пришлось вглядеться, чтобы разобрать текст, от которого сердце забилось часто-часто. Отец сообщал, что готов изменить свои планы о сотрудничестве с Миофаром и выслушать идеи сына о налаживании отношений с наездниками драконов, если те будут основываться на фактах, «а не на россказнях дикаря, прячущегося в лесу». Также Энджи Тодороки просил описать местоположение, чтобы он мог не волноваться из-за блуждающего непонятно где сына, и оставить себе фиолетовую бабочку на случай, если ему нужно будет передать срочную информацию в Вэйлмар на большом расстоянии. Тодороки перечитал сообщение, а потом прикрыл глаза и медленно выдохнул, потому что этот ответ — лучшее, на что он мог рассчитывать (да он даже не представлял — очень-очень хотел, но, — что получит нечто подобное). То, что отец хотел доказательств, звучало совершенно разумно, поэтому все, что требовалось от принца, это… побывать на острове наездников драконов и поделиться своими намерениями со старейшиной (если его раньше времени не сожг… стоп-стоп, такого быть не может — Бакуго разбил многие из его стереотипов). Тодороки сжал бабочку в ладони, отчего надпись пропала с руки. Маленькая татуировка была практически не заметной. То же самое он проделал и с фиолетовой. Он обязательно ответит отцу, но уже тогда, когда будет уверен в том, что окажется на острове.

***

На следующий день Тодороки проснулся от того, как Бакуго, слишком бодрый для раннего утра, тряс его за плечо. — Да вставай уже! Тодороки, сев на шкуры, протер слипающиеся глаза, пытаясь прогнать сон. Он планировал поспать подольше, потому что не мог заснуть почти всю ночь, раздумывая о дальнейших событиях — вдруг отец все-таки откажется разрывать соглашение с Миофаром? или Тодороки не сможет убедить его, отправившись на родину Бакуго? или он вообще не сможет туда попасть, потому что Бакуго не удастся приручить дракона? нет-нет, такого ведь точно не может быть: Тодороки если и был в чем-то уверен, так это в Бакуго. — В чем дело? — спросил он, надевая стоящие у входа сапоги. Бакуго широко усмехнулся, сверху вниз глядя на него так, будто совершил полет к звездам, и показал большим пальцем в сторону горы. — Покажу тебе кое-что, так уж быть. И прежде, чем Тодороки успел ответить, тот уже покинул шалаш, ожидая его снаружи. Принц, подозрительно глядя на его виднеющийся силуэт, терялся в догадках: обычно наездник, и без того довольно импульсивный и злящийся, утром становился невыносимым. Но сейчас он был преисполнен энтузиазма? Тодороки, решив, что строить теории бессмысленно, надел сапоги и покинул шалаш. — Ты мне расскажешь, что случилось? — спросил он, когда они шли по тропинке. Он беспокойно посмотрел на вытатуированную бабочку на руке, вспоминая вчерашние события, и сжал запястье. Бакуго продолжал молчать, но жар от бурлящей в его крови энергии едва ли не заставлял расступаться перед ним деревья (конечно же, Тодороки, у которого все мысли были только о послании и Бакуго, преувеличивал). Они оказались на поляне, на которой, массивно восседая, находился дракон. Тодороки замер, не решаясь покинуть зеленое укрытие; прошлая (да и позапрошлая) встреча хоть и не смогли раскрошить его интерес к мифическим существам, но подпортить их восприятие — запросто. — Ты все-таки решил от меня избавиться? Бакуго пихнул его локтем, качая головой. — Смотри, придурок. — Куда? — Тодороки, несмотря на быструю утреннюю прогулку, все еще был достаточным сонным; ему всегда было тяжело просыпаться по утрам. Бакуго резво повернулся к нему, крепко обхватил за плечи, отчего весь сон слетел с принца, и произнес, уверенно глядя в его глаза: — На меня смотри. Тодороки очень хотелось сказать, что он и так на него всегда смотрит, но способность говорить (и дышать) покинула его, снесенная пронзительным блеском чужих глаз. Теплота крепких рук ощущалась на его плечах и выжигала легкую ткань рубашки даже тогда, когда Бакуго отошел от него, направляясь к дракону. Тодороки завороженно смотрел, как перед Бакуго склоняло голову мифическое существо. Только сейчас, в золотистом свете солнца, он заметил, что татуировки на его груди, на которой висели зеленые бусы, приобрели более темный оттенок, чуть светлее чернил. Принц не удержался и сделал шаг, ступая на поляну, когда наездник провел рукой по грубой чешуе. — Ты… приручил его. — Ага. — Кривая улыбка на лице Бакуго была едва заметной. — Не думай, что ты мне в этом помог. — Мгновенно развернулся. — Он мою руку чуть не сожрал, когда я попытался ткнуть его в нос. Тодороки стоило возмутиться (потому что он действительно ничего не говорил о тыкании в нос), но вид радостного Бакуго, всеми силами скрывающего свои эмоции, которые все же мелькали на его лице в виде приподнятых уголков губ и резкости в движениях, не позволил ему испортить момент. — Я не сомневался в тебе. — Ты вчера говорил что-то там про десятилетия ожидания. — Бакуго скрестил на груди руки, нахально вскидывая бровь и приподнимая подбородок. — Уверен, тебе послышалось. — Кретин. Тодороки улыбнулся. Радость за Бакуго устраивала в его душе маленький коллапс, от которого мир начинал видеться в ярких желтых тонах. Что-то наподобие солнечного света, умноженного на тысячу солнц. — Можешь подойти, если хочешь. — Бакуго почесал взлохмаченный затылок. — Он не сожрет тебя. Но это зависит от меня, так что веди себя нормально. — Мне поклониться? — Заткнуться. Тодороки осторожно приблизился к шумно дышащему дракону, неотрывно следящему за ним; Тодороки ощущал себя так, будто являлся образцом для опытов, находящимся под лупой. Встал рядом с Бакуго, не решаясь подойти ближе. Он протянул к дракону руку, но, так и не коснувшись, замер, не решаясь дотронуться. — И? — произнес Бакуго, неотрывно следящий за ним. — Не думаю, что это хоро… Бакуго, не дав договорить, схватил его за руку и прислонил его ладонь к жесткой, толстой чешуе, сравнимой с камнем. — Она… не такая горячая, как я думал. — Ну да, обычно ведь от нее несет паром. Тодороки недоверчиво покосился на него; да, он был полон предрассудков, но сейчас он мог вполне здраво рассуждать и понимать, что Бакуго глумился. — Ты явно врешь. — Нет, с чего бы, придурок? — ухмылялся Бакуго, продолжая прислонять его ладонь к чешуе, крепко обхватив запястье мозолистыми пальцами (Тодороки был единственным, от кого шел пар, а земля под ногами раскалялась, сменяясь магмой). — Пока я бежал до тебя, он успел остыть. Осознание того, что Бакуго, приручив дракона, первым делом прибежал к нему, ослепило яркой вспышкой, от которой закружилась голова, ослабли ноги и все внутри замерло; его парализовало, словно против него было применено заклинание или наведена порча, использованы руны или что угодно, из-за чего перед глазами все стало неясным, туманным и поплывшим. Что-то наподобие корабля, впервые вышедшего в открытый океан и попавшего в шторм, от которого сносило мачты и в клочья рвало белые паруса. Тодороки так сильно хотел поцеловать Бакуго, что у него зачесались губы. — Приведи в порядок шалаш, — сказал Бакуго, отворачиваясь и подходя к дракону. — Зачем? — спросил Тодороки, смотря в пространство перед собой и пытаясь… что он пытался? Успокоить слетевшее из-под уздцов сердце? Тодороки удивлялся тому, как сам не слетел и не… — Послезавтра праздник на острове. Не собираюсь опаздывать. — Собираешься отправиться прямо сейчас? Чуть повернув голову к нему, из-за чего Тодороки наткнулся на полный уверенности и горящий азартом взгляд, сказал: — Собираемся.