Все закончится, когда пройдет ливень

Грозовой дождь — дождь во время грозы.

— Чем тебе не угодила моя одежда? — Тодороки, проснувшийся несколько минут назад и протирающий слипающиеся глаза, сидел на диване, держа в руках одежду, которую Бакуго всучил ему с утра пораньше. Голова болела, но не настолько, чтобы просить о настойке из трав — он был удивлен, поскольку рассчитывал на то, что проведет если не весь день, то хотя бы половину, пытаясь справиться с гудящей головой. — Ты себя видел вообще? — вскинул бровь Бакуго, одетый в темную рубашку, небрежно заправленную в штаны; он был растрепанным и выглядел слегка помято, но то, что прошлый вечер прошел навеселе, не выдавало практически ничего. Он варил на жарком огне кашу из крупы, которую нашел в кладовой. — Моя блузка в хорошем состоянии. — Тодороки обиженно осмотрел свою одежду; да, она была потрепана, и кончики рукавов немного завалялись в грязи, но в целом он выглядел опрятно для человека, прожившего в лесу несколько недель, пролетевшего на драконе больше двух часов над океаном и пережившего пьянку. — Я не об этом. — Бакуго открыл ящик и достал из него две чистые тарелки, кладя их рядом друг с другом. — О тебе и так вся деревня говорит. Так хоть меньше выделяться будешь. — У меня красно-белые волосы и ожог на левой стороне ли…ца, — он с трудом подавил зевок; спать хотелось жутко. — Даже при огромном желании слиться с толпой я в любом случае буду ходячим маяком. Одежда, которую ему всучил Бакуго, оказалась приемлемой. Конечно, не королевские шелка, пошитые известными портными, но темно-коричневые штаны и кофта с завязками у груди, чуть светлее на пару тонов, а также кожаная жилетка были пошиты добротно. — Переодевайся я сказал. Тодороки продолжал сидеть на месте, уставившись в одну точку. Утренние подъемы всегда давались ему тяжело, а после шумного вечера и быстрого сна, из-за чего ему казалось, будто он и не засыпал нормально, лишь моргнул глазами, любая деятельность стойко игнорировалась его полусонным сознанием. Тодороки резко проснулся в тот момент, когда почувствовал, как просел диван и как чужие руки потянулись к его рубашке, расстегивая пуговицы и приговаривая, как же его все это, черт возьми, достало. — Что… ты делаешь? — спросил Тодороки, следя за пальцами и чувствуя тихое бешенство Бакуго кожей. — Не видно? Раздеваю тебя. — Бакуго замер, быстро наливаясь краской, так же, как и Тодороки, в которого ударил прилив бодрости. Наездник резко отдернул руки и мгновенно поднялся с дивана. Тодороки, потянувшись к наполовину расстегнутой рубашке, направился в спальню, раздумывая над тем, что это, господи, было, и мечтая о том, чтобы в спальне находился таз с водой, потому что если его покрасневшее лицо с левой стороны объясняемо ожогом, то правая… После того поцелуя все вроде бы должно было стать проще, но неловкость между ними теперь чувствовалась даже острее. Уж лучше бы они целовались пьяными. Он все еще должен был поговорить… поговорить об их отношениях хотелось так, что все внутри сводило судорогами, от которых кровь шла рябью и едва ли не рисовала на коже хаотичные рисунки, больше напоминающие следы от морских волн. …Но не раньше, чем он расскажет Бакуго о том, кем является на самом деле. Бакуго ведь заслужил правды, да? За все то, что он сделал для него и продолжает делать. Тодороки, снимая с себя рубашку, решил, что сегодня обсудит вопрос о сотрудничестве со старейшиной, получит ответ и непременно все объяснит Бакуго. Через некоторое время он, пристегнув меч к поясу и наконец справившись с эмоциями, вернулся, чувствуя себя так, словно его вытащили из собственной шкуры и засунули в шкуру человека, различного с ним настолько, насколько лук может отличаться от ножа. Ему бы в зеркало посмотреть, да вот только у Бакуго его не было. Бакуго, сняв кастрюлю с огня, повернулся на звук шагов. Он задержал на Тодороки взгляд дольше, чем следовало, а после, будто спохватившись, поспешно его отвел. Тодороки еще больше потребовалось зеркало (а еще потребовалось обнять Бакуго и прижаться носом к его шее). Их попытки игнорировать происходящее между ними выглядели смехотворно. — Веревки завяжи нормально, а то выглядишь, как шут. Тодороки, накрутивший два узла в попытке завязать бантик, пытался распутать их. — Откуда у тебя эта одежда? — Из шкафа достал, — пожал плечами Бакуго, наполняя кашей стоящие рядом друг с другом тарелки. — Это… твоя одежда? — У Тодороки дрогнули пальцы, наконец развязавшие узел. — А здесь кто-то еще живет? — Бакуго, сев за стол, схватил ложку, указывая Тодороки на стул. — После полета ты потупел. — Вот спасибо. — Тодороки прошел на свободное место и, быстро завязав приемлемый бант, взял в руки ложку. — Или общение с этими придурками на тебя так повлияло? — Не говори так о своих друзьях. Они очень приятные в общении. — Серьезно? — Бакуго едва не выронил ложку. Тодороки чуть ссутулился и весь мигом как бы уменьшился; да, возможно, он чуть преувеличил, потому что таскающая его весь день по острову Ашидо порядком утомила его. Но она, как и встреченные Серо, Киришима и Каминари, не казались ему… надоедливыми и мерзкими. Тодороки хорошо провел вечер (пусть немного и не так, как ожидал; все же перспектива целовать Бакуго весь остаток дня нравилась ему больше). — Да. Бакуго только замер ненадолго, после чего, пожав плечами, зачерпнул ложкой кашу. После завтрака они покинули дом вместе. — Будешь помогать в подготовке праздника? — спросил его Тодороки, когда они выходили за пределы калитки. Бакуго кивнул. — Нужно бревна перетащить и… еще что-то. С помощью Виорайта все пойдет гораздо быстрее. — Ты заставишь своего дракона таскать бревна? Я могу сказать о том, что это издевательство над… — задумался, — животными? — Ну вы же заставляете лошадей таскать ваши повозки и все остальное. Тодороки положил руку на плечо Бакуго, заставляя недоверчиво на нее покоситься. — Поздравляю, Бакуго, за первое в твоей жизни сравнение драконов и лошадей, — в голос он добавил торжественности, понимая, что делает глупость, но уже не мог остановиться. Бакуго вспыхнул мгновенно, скидывая с себя его руку. — Да пошел ты! Я не… — Кацуки, да сколько можно?! Следи уже за своим языком! — раздался звонкий голос молодой высокой женщины с короткими светлыми волосами, держащей в руке корзину с фруктами; другой она огрела Бакуго по голове. — Мам, ты спятила?! — крикнул в ответ Бакуго, хватаясь за ушибленный затылок. — Здравствуй, ты Шото? — обратилась к хлопнувшему в замешательстве глазами Тодороки, мгновенно меняя тон на приветливый и не обращая внимания на сына, прикусившего в немом гневе губу. — Да. Здравствуйте. — Тодороки вгляделся в черты лица женщины и заметил, что с Бакуго они были сильно похожи внешне (и, возможно, характером). — Зачем ты пришла?! — продолжал злиться Бакуго. — Что значит зачем?! Пришла познакомиться с Шото. — Указала рукой на Тодороки. — Нужно же мне поблагодарить того, кто присматривал за моим нерадивым сыном! — Это я за ним присматривал! Тодороки, наблюдая за их спором, подтвердил свои же ранние выводы: они были похожи не только внешне, но и характером (в особенности характером). Они с Бакуго никогда не обсуждали свои семьи, поэтому познакомиться с его матерью было одновременно и интересно, и… волнительно? Разошлись они быстро: Тодороки сослался на то, что ему нужно было встретиться со старейшиной, поэтому, оставив мать с сыном (разговор затронул болезненную для обоих тему про оставленную в шалаше накидку), ретировался. Встреча с матерью Бакуго ненадолго смогла отвести его от гнетущих мыслей о грядущей встрече. Добравшись до урасы старейшины, Тодороки приподнял ткань и прошел внутрь помещения, радуясь, что застал мужчину одного. Пряный запах трав ударил в нос, перемешавшись с дымом от костра. Старейшина сидел на том же месте, что и вчера, опираясь щекой о кулак и пребывая в легкой дреме. Тодороки не шевелился. — Опаздываешь, — сонно пробормотал старейшина, разлепляя глаза. — Прошу меня простить, — выпрямился Тодороки, опуская ткань и делая шаг вперед. Тодороки решил, что нечего откладывать неизбежное. — Я соврал вам, — произнес он, уверенно глядя в непроницаемые черные глаза. — Я не сказитель и не собираю легенды. Я… принц королевства Эфен, Тодороки Шото. Тодороки ожидал, что вот-вот последует разгневанный рев, или что секундной позже дракон сметет крышу и сдует его вместе с ней к скалам, перед этим откусив его тупую голову (Тодороки был склонен преувеличивать размер бедствия). Но… нет. Старейшина даже не был удивлен в отличие от Тодороки. — Вы… ничего не скажете? — А разве ты открыл для меня что-то новое? — усмехнулся старейшина, выпрямляясь. — По-твоему, я настолько глуп, что не понял, кто ты есть на самом деле при первой встрече? Тодороки, кажется, все-таки был глуп. Охватившее негодование отразилась на его лице, заставляя приоткрыть рот и округлить глаза. — Как вы… — Твой меч. — Айзава указал пальцем на меч, покоящийся на его поясе. — Принес его в качестве доказательства? Занятно. — Вы знали о нем? — Фамильный меч династии Тодороки с изображением саламандры на рукояти. Когда наши предки еще жили на полуострове, Эфен было нашем союзником, пока сменившийся правитель не выступил против нас. Тодороки… не предполагал этого. Он стоял, медленно собирая себя по кускам, пока разум отказывался принимать слова старейшины за правду. Это же просто фамильный меч… да любой в королевстве знает о нем, не так ли? — У саламандры отсутствует левая лапа, — сказал старейшина. Тодороки мог бы посмеяться. Поистине убийственная шутка. История его королевства была написана кровью, но он и представить не мог, что его предки, сначала находившиеся на стороне наездников, в итоге выступили против них. Но… это было так похоже на его родню, что не оставило и дуновения ветра в его душе, чтобы поднять из нее бурю негодования. Тодороки прошибла догадка, от которой ему в момент стало душно, жарко и… поднимите, пожалуйста, крышу, ему нужен свежий воздух (ах, она и так отсутствует). — А Бакуго? Он… тоже в курсе? Старейшина медленно помотал головой. Тодороки не мог разобраться, что испытал: то ли облегчение, то ли наоборот — груз вины увеличился, на сей раз достигая уже веса самого полуострова. — Почему вы сразу не сказали об этом? — А ты бы хотел, чтобы я вышел в деревню и громогласно объявил о твоем обмане? Предпочитаю решать дела с глазу на глаз. — И вас не беспокоило то, что я мог причинить вред вашему народу? Старейшина хохотнул, махая рукой. — Нет-нет, если бы ты попытался что-то сделать, то уже давно горел бы ярким пламенем. Тодороки казалось, будто он находился на театральной постановке, в которой исполнял роль шута, почувствовавшего себя великим интриганом. Маски долой, Тодороки. Атмосфера внутри помещения сгустилась; оно будто наполнилось сизым дымом, забивающимся в углы и щели. — А теперь я жду твоих объяснений, Тодороки Шото, — голос старейшины изменился, наливаясь сталью. — По какой причине ты обманул меня, Бакуго и прибыл сюда? Тодороки принялся рассказывать обо всем, что знал. И о договоре двух королевств. И о том, как это плачевно могло повлиять на его родное королевство, на руках правителей которого было и так достаточно крови. И о том, что он готов предложить лучший вариант, в котором все три стороны смогут выйти с малыми потерями. Он предлагал земли на юго-западе своего королевства, обозначая их на нарисованной им же самим карте, и говорил о независимости при условии честного союза. Старейшина, внимательно слушающий его и не перебивающий, не сводил задумчивого взгляда с его лица. — Где гарантия того, что твой отец не перебьет мой народ, если мы решим принять ваше предложение? Тодороки представил в качестве доказательства письмо, написанное отцом и присланное с бабочкой-посланницей, в котором говорилось о том, что Тодороки Энджи обещает рассмотреть данное предложение при условии, что драконий народ не осмелится нападать на них. Повисла долгая пауза, за которую Тодороки успел поседеть не только на правую, но и на левую сторону. Он не хотел нагнетать и в очередной раз накручивать себя, но чем дольше старейшина молчал, тем больше Тодороки анализировал приведенные аргументы. Он был недостаточно убедителен? Смешон? — Почему ты предлагаешь нам это, Шото? — Потому что так будет правильнее. — И всего-то? Давно я не наблюдал альтруистов. Тодороки замялся, пытаясь подобрать верные слова. Что ему сказать? Что он опечален тем, что происходит на острове? Что он против политики отца? Что он не хочет, чтобы его народ вновь переживал годы голода и бедности? Что он не хочет, чтобы народ Бакуго (и сам Бакуго) погиб? — Иногда альтруистического чувства достаточно для того, чтобы начать действовать. Старейшина сощурил глаза, явно недовольный его ответом. — Ты лично уже подписал соглашение с Миофаром. — Он не спускал с него пронзительного взгляда; в который раз Тодороки, обычно привычный к подобному на балах и других вечерах, почувствовал себя окунутым в чан с холодной водой. — У вас будут проблемы. — Они не решатся выступить против моего отца. Да, я осознаю, что послед… — Тогда зачем? Тодороки нахмурился. Он не хотел, чтобы повторились события времен захвата Торнбери, после которых Эфен до сих пор восстанавливался. И не хотел, чтобы Бакуго был одним из тех, кто погибнет в борьбе за землю вместе со своими друзьями и народом. — Не всю историю можно переписать. Я не хочу, чтобы ваш народ погиб, а мой запомнили тем, что он участвовал в вашем убийстве. Старейшина молчал. — Мне нужно время подумать над этим, — произнес старейшина, потирая пальцами виски. — Ты можешь быть свободен. Тодороки вышел на улицу, глубоко вдыхая свежий воздух. У Бакуго в шалаше тоже были развешаны различные пряности, но у тех был не такой концентрированный запах в отличие от того, что клубами нависал в урасе. От него кружилась голова (или кружилась голова от того, что наконец со всеми тайнами было покончено?). Тодороки, ступая на широкую тропу, по которой ему навстречу двигалась телега с овощами, запряженная лошадьми, вспоминал разговор, стремясь предугадать решение старейшины. Он сделал все, что мог? Убедил его? Давящее чувство поселилось в груди, болезненно сжимая ее и измельчая ребра в крошку. — Шото! — раздался знакомый голос откуда-то слева. Тодороки обернулся и увидел Серо, тащащего тяжелые коробки, наполненные ягодами. — Привет! Отлично выглядишь. Тодороки подошел к нему, предлагая помощь. — Все правда нормально, не волнуйся. — И все же позволь мне помочь, — настаивал Тодороки. В конце концов Серо сдался и отдал ему коробку, оказавшуюся тяжелее, чем принц ожидал. В ней находились известные ему ягоды, такие как клубника и малина, зато вот что-то желтое и колючее оставалось для него загадкой. — Нужно отнести их до пастбища, а оттуда уже на повозке на пляж отвезти. Тодороки и Серо, отойдя к забору, чтобы дать проехать очередной повозке, направились в уже знакомую для принца сторону. Вчерашняя суматоха уступала сегодняшней: по исхоженным тропам спешили нагруженные продуктами и материалами люди. В работе на участках, казалось, были задействованы все поселенцы, не трудящиеся на пляже. Чуть дальше от центра, рядом с одной из широких дорог, свозились припасы с окраин деревушки к тканевому куполу, в котором стояли лавки и столы. — Разве ты не можешь попросить своего дракона помочь тебе? — Чего сделать? — Серо от удивления едва не уронил коробку, а после, увидев, как его новый знакомый был озадачен, не сдержал смеха. — Я не умею летать на драконе. — Видя непонимание в его глазах, пояснил: — У нас не так много драконов. На всех их… не хватает. Они сами выбирают себе хозяев, когда вырастают, а уже после наездник учится летать. — Бакуго говорил о том, что драконы погибают, но я не представлял, что их… Мужчина, шедший позади Тодороки, задел его плечом, отчего тот едва не выронил коробку. — Возвращайся к себе, утырок, — сказал тот, наклоняясь к нему, и, презрительно скривив морду, направился дальше. — Эй! Какого… Ты в порядке? — Серо, крепче перехватывая коробку, подошел к Тодороки. — Да, — ответил тот, прослеживая взглядом тощую фигуру. Что ж, он ожидал чего-то подобного с самого начала, так что не был особенно удивлен, разозлен или расстроен. Если бы в его королевство без всяких объяснений заявился чужестранец, мотивы и желания которого оставались для него неизвестными, он бы, наверно, сделал все возможное, чтобы тот покинул королевство. В конце концов, каждый заботится о своем доме в силу своих возможностей. — Слушай, — глаза Серо обеспокоенно забегали по деревенским домам, — многие не рады твоему появлению, но… уверен, что они не причинят тебе вреда, так… — Все в порядке. Я понимаю, почему тот мужчина так поступил. И, признаться, удивлен, почему вчера все прошло гладко. — Гладко? — Серо пару раз моргнул, и, заметив, что Тодороки заподозрил что-то, улыбнулся и продолжил идти в сторону пастбища. — Да, так и есть. — Я чего-то не знаю? — Тодороки, крепче обхватив коробку, поравнялся с Серо. Серо угрюмо молчал. — Если ты не хочешь рассказывать… — Бакуго мне шею свернет, — цыкнул Серо, когда они проходили мимо его дома. — Так что лучше задай вопрос ему, ладно? Тодороки озадаченно кивнул и, не рассчитав, все же уронил пару ягод, на которые же и наступил сапогом. — О чем мы там говорили про драконов? — перевел тему Серо, смутно понимающий, что развернувшаяся ситуация до комичности напоминала вчерашнюю. — О количестве драконов, — вспомнил Тодороки. Крыша амбара и пастбище наконец показались из-за деревьев. — Я не представлял, что их осталось так мало. — Пара десятков. — Серо, смотря под ноги, старался не наступить на разбросанные мелкие камни и не упасть. — На нашем острове под две сотни людей, поэтому лишь малая часть может позволить себе летать. Зато наездники драконов у нас особенно почитаются. Несмотря на то, что Серо широко улыбался, Тодороки казалось, что тот полон грусти. После того, как они погрузили коробки с ягодами в телегу, в которую уже была запряжена лошадь, Серо ловко запрыгнул на место кучера, похлопывая по месту рядом. — Ты можешь поехать со мной, если свободен, — предложил он. Серо казался дружелюбным парнем, компания которого была ему приятна. Он чем-то напоминал ему своего друга, крестьянина с веснушками на щеках. Тодороки задумался — на данный момент он не был ничем занят. Все лучше, чем в который раз думать об одном и том же, пытаясь понять, где он допустил ошибку во время разговора со старейшиной. А еще благодаря этому появлялась возможность увидеть Бакуго (нет-нет, он совсем не соскучился по нему, что за глупости, прошло-то едва меньше часа). — Если я вам не помешаю. Серо задорно засмеялся, махая рукой. — Посажу тебя подальше от шумихи. Ашидо рассказала, что вы не дошли до пляжа. — Мы только мельком посмотрели на него. — Тодороки забрался на место рядом, устраиваясь удобнее. Вскоре они оказались на пляже. Тодороки, усевшись вдалеке от суматохи, прислонился спиной к поваленному дереву, слушая мерный шум волн. Периодически он ловил на себя неодобрительные взгляды и видел, как несколько особенно враждебно настроенных поселенцев тыкали в него пальцами. На пляже царила суета, которая напоминала ему о ярмарках в королевстве, когда множество людей выходили на улицы. Нередко на ярмарках устраивались представления, на которые сбегались дети и не отводили от актеров блестящих глаз, пока в их руках таяло мороженое. Тодороки был одним из тех, кто прятался в толпе, надев на голову плотный капюшон плаща. Он, слушая радостный смех друзей, проникался царящей атмосферой и чувствовал себя свободно, забывая о том, что он королевский ребенок, которому не было позволено смотреть на жонглирование красными шарами. На пляже активно шла подготовка. Слышался стук молотков по забиваемым гвоздям и сооружались длинные столы, которые завтра будут накрыты всевозможной едой, принесенной из деревни женщинами и едва не снесенными резвящимися по пляжу детьми. Тодороки из-под ветвей деревьев наблюдал за пролетающими драконами, держащими на прикрепленных к их широким спинам тяжелые бревна, которые несколько мощных наездников выгружали на землю. На сооруженных постаментах уже находились фигуры чучел, набитые сеном и раскрашенные яркими красками. — Хэ-эй, Шото, ты разве не должен быть у старейшины? Тодороки поднял голову и увидел Каминари, стоящего возле него и держащего несколько факелов, обмотанных тряпками. — Я уже сходил к нему, — ответил Тодороки, чувствуя исходящее волнами любопытство незнакомца. — О, здоровски, и что ты рассказал ему? Тодороки так и не успел ответить: — Слушай, я не успел спросить вчера. У вас у всех такие странные волосы? Тодороки помотал головой. — Блин, круто будет на это самому посмотреть. На следующий налет меня обязательно возьмут. — Следующий налет? — Тодороки нахмурился; этого еще не хватало. — Да, в следующем месяце мы собираемся заявиться в Тарлингтон и выгнать их взашей оттуда. Ой, черт, — незнакомец ударил себя по лбу, — ты же не из Миофара? Скажи, что нет, я же не мог так облажаться, да? — Нет, — уверил его Тодороки, подтягивая ноги к груди и кладя на них локти. Через месяц будет совершено нападение? Если старейшина не согласится на его предложение, то все это… закончится провалом. Тодороки не раскрывал информацию, касающуюся количества войск или укрепления крепостей, ограничиваясь лишь пространными фактами (все же он не был дураком и при первом разговоре не выложил все на блюдце предполагаемому врагу), но если… черт, да почему он вообще думает об этом, если решил добиться соглашения? Все обязательно удастся. А если не удастся… то что? Тодороки не отличался наивностью, но именно сейчас, после случайно брошенной фразы незнакомца, на него свалилось острое понимание собственной опрометчивости. Его же могли взять в плен? Убить? Запытать до смерти, пока он не выложит все, что знает? Тодороки в накатывающей панике зачесал челку назад, оттягивая волосы до колющей боли. О, если бы старейшина был таким же, как его отец, то что-то из этого непременно ожидало бы его в финале. Тодороки пошел бы на горящую плаху, ковер до которой выстлал бы лично. Тодороки нервно усмехнулся, вызывая недоумение на лице Каминари, продолжающего держать факелы. Изменить уже мало, что можно, да? Не бросится же он в открытое море, чтобы доплыть до Тэлдема. Энджи Тодороки при принятии решений зачастую руководствовался не логикой и здравым смыслом, а эмоциями. Возможно, что-то от отца в Шото все же было (как бы он ни пытался от этого откреститься, против голых фактов — господи, да он же прямо сейчас находится в стане у врага, и одной из причин, доведшей его до такой жизни, была ударившая в сердце и голову влюбленность — ему нечего было противопоставить). — Я что-то не то сказал, да? — Нет, — ответил Тодороки, расслабленно опуская локти на колени. — Вы собираетесь поджигать ими… тех чучел? — Чу-чел? — переспросил он, а после громко засмеялся, привлекая внимание шедших мимо него мужчин. — Кого? Чучел? — Он, вытирая выступившие в уголках глаз слезы, широко улыбался, весело глядя на смутившегося Тодороки. — Вообще, да, я буду поджигать завтра одно из этих «чучел» — кстати, это большая честь, но… Бакуго тебе не рассказывал про прообраз солнца? — Нет, он так и сказал, «сжигать чучел», — повторил Тодороки то, что услышал от него несколько недель назад. — Эй, Бакуго! — крикнул Каминари, завидев, как Бакуго, приземлившись в паре десятков метров, спрыгнул с Виорайта. Тот недовольно обернулся и, убрав руки в карманы, направился к ним, приказав дракону сидеть и ждать, пока с него сгрузят несколько ящиков продовольствия. — Чего? — обратился к Каминари. — И ты че здесь делаешь? — он несильно пнул Тодороки по сапогу. — Бакуго, дружище, просвети, пожалуйста, нашего глубокоуважаемого гостя и расскажи ему про праздник, а то он так и запишет в своих преданиях о «сжигании чучел». — Так чучело и есть чучело. — Бакуго указал пальцем на «чучел». — Это не «чучела», а прообраз солнца, дурак ты безгра… — Что?! — крикнул Бакуго, вытаскивая руки из карманов и складывая пальцы в кулак. — Понял-понял, ухожу. — Каминари сделал несколько шагов назад, поднимая ладони вверх и прижимая к груди факелы. — Так это чучела или нет? — спросил Тодороки, прослеживая взглядом уходящего друга и чуть отодвигаясь в сторону, чтобы Бакуго мог сесть. Тот, недовольно хмыкнув, плюхнулся рядом, сгибая ноги и широко расставляя их в стороны. — Да. Но типа… типа нет. Тодороки молча ожидал продолжения. — Я говорил тебе про праздник. Мы отмечаем его с… нет, не так. Мы всегда его отмечали. У нас есть легенда, но на самом деле это все фигня. Короче, — он прислонился затылком к стволу дерева, — несколько веков назад солнце должно было к чертям спалить нашу землю. День увеличивался, и ночи становились все короче. Незадолго до того, как мир должен был сыграть в гроб, на землю упал метеорит, который развалился на части и образовал кратер на полуострове. — Кратер… — Тодороки неосознанно повернулся в сторону Тэлдема и случайно задел носом щеку вздрогнувшего Бакуго. — Это в том месте, где сейчас озеро Альборан? — Н-у-у, если судить по твоей карте, то да. — Тот чуть опустил голову и отвернулся. — В общем, из той кометы появилось несколько яиц, из которых позже вылупились драконы. Когда солнце висело над землей и собиралось э-э-э убить ночь, драконы поднялись в небо и приняли удар на себя, поглотив солнечный свет. С тех пор они извергают пламя, которое должно было спалить всю землю к чертовой матери, высушить океаны, ну и… ты понял. Мы отмечаем праздник в ночь на двадцать первое июня, в самый длинный день, сжигая прообраз солнца. — Это… — Тупая хрень, да? — усмехнулся Бакуго. — Нет, Бакуго. — Тодороки неодобрительно покачал головой и, не удержавшись, ткнул его локтем в бок. — Это очень интересная легенда. — Я готов поверить в то, что драконы появились из метеорита, но не в то, что они остановили апокалипсис. — Бакуго ткнул его в ответ, сильнее, отчего Тодороки стиснул зубы. — Тебе стоит уважительнее относиться к истории своего народа. — Тодороки вновь пихнул его локтем, на этот раз в живот, вынуждая Бакуго шумно выдохнуть через нос и, схватив Тодороки за руки, повалить на землю. — О, ну да, побегу вымаливать прощение у чучела. — Бакуго завел его вырывающиеся руки назад, нависая сверху. — К прообразу солнца, — поправил Тодороки, пытаясь спихнуть его с себя и обхватывая его бедра ногами. — Чем вы, блин, занимаетесь здесь? — Киришима, кативший тележку с сеном для лошадей, остановился в нескольких метрах от них. Бакуго и Тодороки, очнувшись и осознав деликатность положения, в котором находились (и тесно переплетались), отскочили друг от друга. Бакуго отполз от дерева, отворачиваясь в сторону моря и кладя на шею руку; Тодороки провел пальцами по вискам, опустив голову и чувствуя, как щеки обжигает жаром вместе с ушами (очень некстати его правая сторона, которая и так контрастировала с его кожей, была видна Киришиме). — Че встал? Заняться больше нечем?! — Ладно-ладно-ладно, не кипятись. — Киришима, крепче обхватив рукоять телеги, негромко усмехнулся. — Сам, мать твою, не кипятись! — Средь бела дня, Бакуго… — Иди нахрен! — Бакуго, подскочив, запутался в собственных ногах и упал, поднимая пыль. Киришима, за долгое общение с Бакуго научившийся быстро бегать, удалился прочь, сверкая пятками. — Черт, — прошипел он, глядя на песок. — Даже не говори ничего. — Но нам ведь нужно поговорить, — переборов смущение, сказал Тодороки, изгибая губы в неуверенной полуулыбке; о, он так хотел обсудить происходящее между ними, что едва сдерживался от того, чтобы ненароком не обнять наездника. Но чуть попозже, да? Когда со старейшиной все решится (и с ним самим). — Да о чем здесь, черт возьми, говорить. — Бакуго, поднявшись, отряхнул от пыли колени и, больше ничего не сказав, направился к своему дракону. У Тодороки в ушах загудело. Он потерянно смотрел на его стремительно удаляющуюся спину. Надумал он тут всякого, а теперь вот сидит и ждет, пока в груди перестанет сжиматься. Они всего лишь поцеловались один раз, поддавшись моменту, с кем не бывает. И то, что между ними искрит так, что кожа горит, ничего не значит. Тодороки чувствовал… опустошение? Тодороки, прислонившись спиной к дереву, смотрел на шумные волны, барашки которых убегали на пляжный песок и распадались (он вот тоже немного распадался, избегая возвращаться к событиям вчерашнего вечера — безуспешно). Глубоко вдыхал морской воздух, от которого легкие начинали болеть, будто в них попадали песчинки соли. Он боролся с желанием уйти с пляжа из-за Ашидо, обещавшей показать что-то интересное и не возвращавшейся уже больше получаса. — Эй, чужеземец. — К Тодороки, бесцельно глядя на море, будто не желая встречаться взглядом с парнем, подошел мужчина с бородой и широкими бровями. — Там старейшина вызывает тебя. Тодороки поблагодарил его под явное недовольство и, поднявшись, направился по уже знакомому пути, но прежде, чем покинуть пляж, осмотрел его и небо над ним. Но он так и не смог найти ни Виорайта, ни его наездника. Он не предавался очередному драматизму (именно это он, вообще-то, и делал), но перед тем, как узнать решение, от которого зависела его жизнь (да и не только его), ему хотелось бы увидеть Бакуго. С которым, конечно же, ему было не о чем разговаривать. Он не помнил, как добрался до хижины старейшины; он вроде бы пересек реку, пройдя по мосту, поднялся на невысокую гору по петляющей тропе, вокруг которой росли колючие кусты, вышел к деревне, пройдя вдоль пастбища, и пришел. Отдергивая ткань и проходя внутрь урасы, он ни на что не надеялся. Его план еще на полуострове в лесу казался несбыточной мечтой (а тогда способность трезво мыслить и адекватно оценивать ситуацию еще не покинула его), так что сейчас, после несколько часового осознания своей глупости и поспешности, та и вовсе превратились в труху. — Вы приняли решение? — едва ли не с порога спросил он. Старейшина сидел на прежнем месте, крутя между пальцами кисэру* и из-под длинной челки смотря на исходящий из нее дым. В этот раз в помещении помимо него находился светловолосый мужчина, тот самый, который смеялся над планом Бакуго. Он держал на коленях нарс-юх*, музыкальный щипковый инструмент, достигающий метра в длину и имеющий форму лодки. На его корпусе был вырезан крест. — Ты можешь гарантировать, что твой отец не начнет атаковать мой народ? Тодороки распахнул глаза. Ему же это не послышалось? — Да, могу, — не сразу ответил он, пытаясь собраться с чувствами и мыслями (ему бы себя по рассыпавшимся частям собрать, а потом уже с ментальностью разбираться). — Он готов подписать соглашение. — Судя по всему, он вполне может его нарушить. Как, собственно, и ты. — Это другое, — воспротивился Тодороки. — Я уже говорил, что против грядущей войны. И я не хочу, чтобы мое королевство пострадало. Я наследник и должен заботиться о своем народе. — Надо же, какие сладкие речи, — усмехнулся советник, перебирая пальцами струны, создающие завораживающую мелодию. — Ты не соврал, когда говорил о его горячности. Старейшина поднес к губам кисэру, медленно вдыхая дым. — Я тоже забочусь о своем народе, Тодороки Шото. И не хочу, чтобы он ушел под воду или был перебит войсками с полуострова. Я принимаю твое предложение. Тодороки понятия не имел о том, каково это — умирать и перерождаться, но только что ощутил это. Что-то наподобие глубокого ныряния в жаркую магму, а сразу после — в ледяной водоем. — Я хочу, чтобы ты сообщил королю, что я готов прибыть на полуостров через три-четыре дня. Для него же лучше не встречать меня со своей армией. — Я свяжусь с отцом, чтобы озаботиться деталями. Он покинул палатку старейшины, готовый, кажется, горы свернуть (ну или скалы, сути не меняет). Бакуго мог сколько угодно повторять, что им не о чем было разговаривать (и пусть, он как-нибудь переборет свои неуемные чувства), но наконец признаться в том, кто он такой, он должен был прямо сейчас. А там уже хоть лед, хоть пламя — какая, к черту, разница? Увидев справа сложившего на груди руки Бакуго, поджавшего губы и смотрящего в никуда, Тодороки застыл на месте.