Все закончится, когда пройдет ливень

Спорый дождь — быстрый, сильный. Он выбивает в лужах или водоёмах углубления на поверхности, настолько он силён.

На следующий день Тодороки стоял на небольшом мосту, перекинутом через реку, и смотрел в полупрозрачную воду, в которой резвились мелкие рыбешки; они, виляя плавниками и хвостами, проплывали под мостом, создавая незамысловатую рябь. Локти Тодороки опирались о деревянные перила, тогда как его голова была опущена, а пальцы крепко сцеплены в замок. Тодороки, вчера придя в дом Бакуго после того, как отправил письмо с фиолетовой бабочкой отцу о том, что старейшина драконов принимает предложение и готов прибыть на полуостров через несколько дней, так и не смог уснуть, несмотря на мягкость дивана. Он до раннего утра ждал, пока хозяин дома вернется, а потом его организм, морально и физически истощенный, позволил сопротивляющемуся принцу закрыть глаза. Бакуго же домой так и не вернулся. Он хотел отправиться на его поиски, но, во-первых, он понятия не имел, куда Бакуго мог деться, а во-вторых, он крупно, очень крупно сглупил. Бакуго, пришедший к старейшине для того, чтобы договориться о полете на празднике, услышал их разговор, и, вот, пожалуйста, получите и распишитесь в последствиях, дорогой принц Тодороки Шото. Вы огорчены и хотите повернуть время вспять? Увы, никто не оказывает подобные услуги, но в качестве совета можем предложить вам впредь думать головой (или проверять, нет ли поблизости случайных слушателей). Бакуго не кричал, не угрожал, что выкинет в море и будет следить за тем, чтобы тот не всплыл, не прислонял к его горлу лезвие кинжала, глядя так, как в первую встречу. В этот раз в глазах Бакуго горел гнев, от которого те взрывались мелкими искрами, глухая злость, которую можно было прочувствовать даже на пляже, исходила волнами, тогда как повисшее в воздухе презрение топило, наполняя легкие свинцовой тяжестью. Бакуго презирал его, и, что ж, в этом они с Тодороки были схожи. Бакуго не пытался выслушать его оправдания или бесполезные извинения. Он развернулся и ушел, а когда Тодороки догнал его, отпихнул его от себя и предупредил, что разобьет ему морду, и никто в королевстве его не узнает. Тодороки помассировал загудевшие виски большими пальцами и закрыл глаза, пытаясь справиться с болезненными воспоминаниями. Он был склонен к рефлексии и самокопанию, которыми доводил себя до такой ступени самоненависти, при которой помогало либо полное истощение и смирение с происходящим, либо алкоголь. Тодороки смиряться не хотел, а существование алкоголя, если дело не касалось балов и торжественных пиршеств, благополучно игнорировал (не без исключений, конечно). Тодороки очень сильно хотелось постучать по своей тупой голове — можно даже чем-то острым (острое как раз-таки приветствовалось). Бакуго в любом случае не мог никуда деться с острова, ведь так? Он всего лишь не хочет его видеть и, вероятнее всего, не захочет никогда — все не так страшно (ха-ха, нет). Тодороки умудрился отправить их отношения в землю и закопать на том этапе, на котором этих отношений толком-то и не было. Он мог бы объяснить Бакуго причину своего вранья, когда они не были толком знакомы, но как можно было объяснить то, что он продолжал хранить свое происхождение в секрете даже после того, как тот доверился ему настолько, что отвез на свой остров, позволил познакомиться с друзьями и рассказал о том, из-за чего оказался на полуострове? «Бакуго, я хотел тебе обо всем рассказать, но я не успел», — знаете ли, слабо подходило под аргумент, из-за которого вспыльчивый, разозленный и разочарованный наездник поспешит простить его. Такие концовки только для сказок, в которых все невзгоды перед главными героями рушатся по легкому взмаху посоха верховного магистра. Тодороки глубоко вздохнул, уже не беспокоясь о боли в груди, которая за последние несколько часов стала верной спутницей. Это чувство можно было описать красивыми метафорами о том, как его разрывают на части стаи горгулий, добираются когтистыми лапами до сердца и сжимают его так, что то превращается в месиво. Но кому нужна эта наигранная возвышенность, если все состояние Тодороки можно было описать так: Ему было паршиво настолько, что хотелось обхватить себя руками, согнуться и почувствовать, как успокаивающие руки матери гладят его по трясущейся спине. Тодороки открыл глаза, протер их и уставился вдаль, наблюдая за тем, как несколько детей с раскрашенными в красную и коричневую краску лицами, обгоняя друг друга и толкая, неслись к пляжу, споря о том, кому достанется самый большой кусок мяса. Праздник летнего солнцестояния, так почитаемый драконьим народом, должен был начаться ближе к вечеру, но суета, посетившая дома жителей еще вчера, только нарастала, становясь почти что заразной. У Тодороки к ней был иммунитет. Не так он собирался провести сегодняшний день. Да и вчерашний вечер тоже. Тодороки в очередной раз назвал себя идиотом, кретином, двумордым придурком, но те прозвучали в его голове голосом Бакуго. Тодороки случайно (или нет) сделал себе еще хуже. — О, Шото! Рада тебя здесь видеть, — раздался позади него знакомый женский голос. Он, повернувшись, увидел мать Бакуго, держащую в руках корзину, в которой находились плошки с бардовой и коричневой жидкостью. — Здравствуйте, — совершенно потерянно произнес он, не зная, что еще следовало сказать. «Я сделал больно вашему сыну, но вы не волнуйтесь, я случайно и больше так не буду». «Вы не знаете, где Бакуго? Он сказал, что не хочет меня видеть, потому что я его обманул, но это все пустяки, не так ли?» «А что у вас в корзине?» — Что у вас в корзине? — А, это, — мать Бакуго подняла корзину и показала, — кровь для жертвоприношения. Но у нас осталось не так много добровольцев, поэтому приходится ходить по домам и насильно заставлять порезать руки. — Вы не устраиваете жертвоприношений. — Пожал плечами Тодороки и впервые искренне пожалел об этом — он бы пошел добровольцем. — Бакуго тебе рассказал? — Женщина расстроилась и поставила корзину на мост, дождавшись кивка. — Это краска для грима. Старая традиция, не бери в голову. Если хочешь, можем и тебя разрисовать. — Она внимательнее всмотрелась в его побледневшее и осунувшееся лицо. — Благодарю, но нет. — Тодороки опустил взгляд на доски моста, смотря на криво прибитые гвозди. Женщина, посерьезнев, оперлась локтем о перила, задумчиво глядя в воду. — Что-то случилось? Ты можешь поделиться со мной. Тодороки был доволен тем, что морально убивал себя, перекусывая трещавшие нервы, и купался в собственной никчемности, от которой в голове стоял туман и мрак. Он не хотел ни с кем разговаривать, выплескивая потоки ломающей боли. Он хотел увидеть Бакуго и извиниться так сильно, что его губы начинали дрожать. — Бакуго… — Так и знала, что дело в Бакуго! — воскликнула женщина, ударяя кулаком по перилам. — Скажи мне, где он, и я устрою ему… Тодороки бы сам хотел знать, где он. — Это моя вина, — сказал он и отвел взгляд, смотря на простилающийся лес и собираясь с мыслями. — Я сильно расстроил его. И разозлил. Мать Бакуго оперлась о перила спиной и высоко подняла голову. Какое-то время они стояли в тишине, пока едва ощутимые дуновения заблудившегося ветра ерошили их волосы, которые лезли в глаза. Если его сейчас захотят перекинуть через перила моста, он даже брыкаться ради приличия не будет. — Мой сын слишком вспыльчивый, хоть мы с мужем и пытались вырастить из него отзывчивого человека. В детстве он был милейшим ребенком. — Женщина мягко улыбнулась, предаваясь воспоминаниям, и Тодороки отметил, что у нее очень красивая улыбка. — Но после того, как стало известно, что он станет следующим старейшиной, будто с цепи сорвался! Возомнил себя черт знает кем. — Она в гневе застучала ногой по мосту, отчего заскрипели доски. — Это одна из причин, по которой его отправили на полуостров. Чтобы он наконец одумался и начал отдавать отчет своим… — она осеклась и глубоко вздохнула в попытке успокоиться. — Я хотела сказать, что если бы ты расстроил его настолько сильно, то со страхом озирался бы по сторонам, как и те, кто пытался заставить старейшину отправить тебя назад вплавь. — Он… — Тодороки выпрямился, будто его мышцы натянули на струны. Бакуго заступился за него? Догадка опалила его сердце, комом из пепла встав в горле. — Да. — Женщина не выглядела довольной. — Я бы предпочла, чтобы он решал конфликты не угрозами, а нормальными, человеческими разговорами, но с этим у него возникают трудности. Он раним больше, чем хочет казаться. Несчастный случай со сгоревшим мужчиной сильно повлиял на него. Хоть он этого и не показывает. — Она ненадолго замолчала, давая время Тодороки на осмысление сказанного, а затем посмотрела на него, встречаясь взглядами. — Мой сын относится к тебе по-другому, Шото. Это бросается в глаза. В его глаза бросалось разочарование, которое он видел на лице Бакуго, а сильное сомнение в актуальности слов его матери крошило веру в то, что все еще можно было исправить. — Я хочу поговорить с ним и объясниться, — увереннее произнес Тодороки, сжимая пальцы в кулаки и оставляя на ладонях жгущие полуовалы. — Он меня не простит. Но я все равно хочу его найти. Мать Бакуго положила ладонь на его плечо, привлекая внимание и замечая, как его лицо дрогнуло в неловком удивлении. Она понимающе улыбнулась и произнесла: — Тогда тебе стоит поговорить с ним, а не стоять здесь и пугать рыб. Тодороки оглянулся, всматриваясь в воду, и не заметил ни одной рыбы, словно те опасались показываться ему на глаза. — Я даже не знаю, где он. — О, тогда… — Женщина подняла корзину с красками и, потрепав его по макушке свободной рукой, отчего его волосы встопорщились, перемешиваясь белыми и красными прядями, а глаза расширились, улыбнулась широко и немного пугающе. — Желаю удачи в поисках. Она спустилась с моста и, ступив на тропу, направилась к пляжу, оставляя Тодороки, совершенно растерянного, пытаться привести волосы в порядок. Привести в порядок ему стоило не только волосы, но и свою жизнь, которая за последние двадцать четыре часа опустилась на дно глубокого ущелья и спряталась среди глыб. Он, нахмурившись и озадачившись, пристально оглядел остров, вспоминая все места, в которых побывал за последние дни. Тодороки почесал затылок и медленно заходил по мосту, едва не столкнувшись с жителем острова, торопящимся на праздник. Он повернулся в сторону деревни, предполагая, что дома его явно не будет. Но все же стоило проверить? В конце концов, сколько он уже торчит на этом мосту? Пару часов? Тодороки пустился к дому Бакуго, в котором никого не оказалось. Он, запыхавшийся, сел за стол, за которым еще вчера завтракал с наездником, и почувствовал, как по его телу расползлось колющее разочарование. Бакуго мог находиться на пляже? Тодороки отмел эту идею — шумная толпа только раздражала и без того озлобленного наездника; Бакуго не был тем, кто мог бы долго находиться обществе в недобром расположении духа. Тодороки сложил руки на столе и уткнулся в них вспотевшим от бега лбом. Когда он в детстве злился на брата или отца, то забирался в дальний коридор в северной части замка — там практически никогда никого не было, и даже прислуга обходила его стороной. Тодороки резко подскочил, отчего стул, на котором он сидел, повалился на пол с громким грохотом, едва не лишаясь спинки. — Скалы. Конечно. Тодороки выбежал из дома в следующую же секунду. Он прокручивал в воспоминаниях давний разговор с Бакуго о том, что ему нравилось сидеть на скалах, расположенных на группе островов. Тодороки помнил, что их было пять и что они через всех них были протянуты канатные мосты, по которым забраться было… сложно. Тодороки пересек опустевшую деревню. В куполе из-под ткани, который служил местом сбора продуктов и вещей для праздника, не осталось ничего, кроме пустых лавок. Несколько жителей, торопливо доделывающих домашние дела, изредка мелькали в окнах, в которых отражалось заходящее солнце. О том, что на скалах обитали драконы, Тодороки вспомнил только тогда, когда ступил на канатный мост, но почти сразу позволил себе расслабиться — скорее всего, те уже были на пляже вместе со своими наездниками. Он замер, едва его руки коснулись крепких, тугих веревок, которые совершенно не внушали доверия. Мост, соединяющий остров и первую, самую близкую скалу, был крутым; криво выбитые доски, служащие ступенями, пугающе скрипели под порывами ветра, а морской залив, пролегающий под мостом, был червивой вишенкой на его посмертном торте. Тодороки напоминал себе, что какое-то время назад по этому мосту ходили жители острова. Да он сам недавно думал о том, чтобы пройтись по нему! Тодороки глубоко вздохнул и шагнул на следующую ступень. Холодный ветер, завывающий под ним, над ним, везде, гудел в ушах и вызывал на коже мурашки. Легкая льняная рубашка и кожаная жилетка не спасали от пронизывающих порывов, а доски с каждым сделанным шагом становились все более побитыми и ненадежными. Тодороки крепко держался за канатные веревки, быстро поднимаясь и не позволяя страху одержать над ним победу (ему это почти удалось, а потом его нога соскользнула с доски и пришлось начинать с начала). Тодороки, поднявшийся на первую скалу, с облегчением почувствовал под ногами землю. Он, уперевшись ладонями в колени, восстанавливал дыхание, опасливо поглядывая по сторонам и с облегчением не замечая на скале никого (лучше бы, конечно, здесь оказался Бакуго). Он позволил себе передохнуть, потому что гудевшие от напряжения и долгого подъема ноги отказывались слушаться его. Наконец собравшись с силами, Тодороки направился к центру каменистого островка, мелкие участки которого были покрыты клочками земли. Ветер здесь был еще сильнее, чем на мосту, а воздух — слишком чистым для того, чтобы им дышать. И все же, если бы он не торопился найти Бакуго и был бы уверен в том, что смог бы спуститься отсюда, не сломав себе шею и не разбившись о воду, то вид закатного солнца, отражающимся оранжевым полотном на глади воды, наверняка бы остался в его памяти. Так и не найдя Бакуго на первой, самой высокой скале, принц направился к следующей, готовясь ступить на канатный мост уже без той опаски, с которой он начинал восхождение. Однако его все равно потряхивало, отчего приходилось бесконечно повторять себе, что это не страшнее, чем полет на драконе. Он замер — канатный мост, соединяющий острова, был сломан. Тодороки видел очертания каната, который болтался на противоположной стороне, подхватываемый порывами ветра, и бился о скалу. Тодороки почти почувствовал скребущее горло отчаяние, но все же сумел себя взять в руки прежде, чем начал захлебываться собственной беспомощностью. Он обошел всю скалу, но так и не смог найти другого способа перебраться, словно его перерубила сама матушка жизнь, при этом гадко насмехаясь над ним. Тодороки подошел к обрыву, смотря на глубокое море, удар о которое кончился бы его смертью, и потерянно уставился вперед, понятия не имея, что делать дальше. Отступившее отчаяние вновь начало подкрадываться к нему, неся за собой кувалды и разочарований и несбывшихся ожиданий. Господи, Тодороки такой беспомощный, такой бесполезный… Позади него раздался громкий рев. Он едва не подскочил на месте (и едва не упал прямо в разверзнувшуюся водную бездну), а, обернувшись, увидел Виорайта. Тодороки, смотря на приближающуюся драконью морду, по которой ничего нельзя было сказать, подумал о том, что тот хотел либо скинуть его со скалы, либо сожрать, либо спалить — и, Тодороки считал, это было бы совершенно заслуженно. Виорайт шумно выдохнул ему в лицо, опаляя жарким дыханием; Тодороки поморщился. Дракон повернулся к нему боком и тяжело опустился, складывая крылья. — Ты поможешь мне добраться до Бакуго? — спросил принц, не веря своим словам, глазам и вообще не веря тому, что происходит, словно он в безуспешных поисках иного способа перебраться шагнул в другое измерение, в котором все было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Виорайт глухо прорычал что-то в ответ. Тодороки рассчитывал на то, что это было «да» или «да, идиот» (потому что это было бы как раз в духе Бакуго). В любом случае терять ему было нечего. Принц подошел к дракону и, схватившись за его рог на шее, забрался на существо, вцепляясь крепко-крепко. Виорайт взмахнул крыльями и воспарил над землей. Тодороки спрыгнул с Виорайта. Тот, не удостоив его вниманием, хлопнул крыльями и, оттолкнувшись от земли, улетел, исчезая в расщелине между скал темно-красной точкой. Принц, развернувшись, направился на поиски Бакуго. Бакуго нашелся на западной стороне скалы. Он сидел к нему спиной, скрестив ноги, смотрел на заходящее солнце, опираясь подбородком о согнутую руку, пока в другой перебирал зеленые бусы. Его непослушные волосы развивались на слабом ветру. Тодороки только сейчас осознал, как сильно соскучился по нему. Это было какое-то болезненно-тянущее ощущение, от которого пульс ускорялся, превращаясь в монотонный гул, похожий на завывание ветра во время ливня. Тодороки сделал несколько шагов к нему. Он должен был что-то сказать? Прямо сейчас? Бакуго, заметивший чужое присутствие, резко обернулся, доставая кинжал из-за пояса, и застыл, так и не поднявшись на ноги. — Что тебе надо? Тодороки невольно вспомнил, как он, поддавшись любопытству, направился к поляне под горой. Гамма эмоций на лице Бакуго была точно такой же: от удивления до злости, от которой у Тодороки все перевернулось внутри и взорвалось искристым водопадом. — Я спрашиваю, что тебе надо?! — Ты мне так и не дал возможности объясниться, — начал Тодороки, стоя от него на расстоянии вытянутой руки и не стремясь его сократить, хотя очень, очень хотел — до трясущихся пальцев. — И тебя это не навело на мысль? — Бакуго не убирал кинжал, только чуть опустил руку с ним. — Что, например, если ты попадешься мне на глаза, мой кинжал все-таки встретится с твоим горлом? Тодороки захотелось вздохнуть и объяснить, что никакие угрозы Бакуго на него не действовали, как бы он ни изгалялся. Он достаточно хорошо узнал его для того, чтобы понять, что тот разбрасывался громкими фразами о расправе в том случае, когда чувствовал себя уязвимым. Но даже если кинжал Бакуго все-таки встретится с его горлом, Тодороки все равно не станет ни о чем жалеть. — Я не мог тебе сказать при первой встрече, кто я на самом деле. Я понятия не имел, чего от тебя ждать. — Тодороки постарался говорить со всей искренностью, на которую только был способен. — Я был растерян и напуган. Ты… угрожал мне ножом, Бакуго. — О, охрененно, так теперь я виноват в том, что ты вешал мне лапшу на уши! — Бакуго крепче сжал рукоять кинжала. — Я пытаюсь объяснить тебе, как все это выглядело с моей сторо… — Заткнись, — прервал его Бакуго, от гнева раздувая ноздри. — Я не идиот, ясно тебе? Ты соврал, потому что в твоей ситуации соврал бы любой, лишь бы отделаться от левого парня в лесу на драконе. Тодороки кивнул, стараясь оставаться спокойным и уверенным, хотя все нервы дрожали от волнения, представляя из себя расстроенное подобие виолончели. — Мне казалось, что это лучший вариант. Но я не думал, что… Что мы станем кем-то больше, чем временные соседи? Что в твоей компании я буду чувствовать себя уютно? Что я влюблюсь в тебя и буду разрываться между королевством и тобой? — Я рассказал тебе про то, что те ублюдки в Миофаре забрали нашу территорию, но ты ни слова не сказал про ваш союз, — Бакуго выплевывал слова, смотря на Тодороки снизу вверх, однако это не мешало морально давить его и опускать на колени. — Ты обмолвился, что убил бы меня, если бы я оказался хоть как-то связан с ними. Тодороки вздохнул, вспоминая слова, от которых кровь ударила по вискам, вымещая другие звуки. — Но чем больше я проводил время с тобой и чем больше узнавал тебя, то понимал, что не могу продолжать врать. Но и рассказать тебе об этом не мог, потому что все зашло слишком далеко. Тодороки хмурился, отчего на его лбу появлялись полоски сожаления и горечи. Он оправдывал себя тем, что упустил подходящий момент (моменты?) для признания, но подсознательно, глубоко-глубоко, за десятью замками своей потаенной души холодело понимание: он, боящийся последствий, боящийся реакции Бакуго и боящийся самого себя, был рад тому, что рассказывать ничего не приходилось. Осознание и принятие собственной низости прошлось по сердцу каленой сталью. Бакуго, излучая гнев, от которого плавились ледники, прожигал его нечитаемым взглядом. — Я… идиот. — Тодороки опустил глаза, не в силах смотреть на него и опасаясь вновь увидеть то раздражение, продолжающее третировать со вчерашнего вечера. — И ты вправе на меня злиться. …и ненавидеть. Тодороки вот немного начинал. — Ты думаешь, я злюсь только на тебя?! — Бакуго поднялся с земли и убрал кинжал за пояс. — А разве нет? — исподлобья глянул на него Тодороки. — Я злюсь на себя, идиот! — Но... — его взгляд беспокойно заметался, — при чем здесь ты? — Потому что я был тем, кто заставил тебя лгать! Черт! — Бакуго пнул попавший под ногу камень, покатившийся к краю скалы и упавший с нее в море. — Слушай, придурок, — разжимал и сжимал кулаки, кусая губы, — ты все еще виноват в том, что здесь происходит. Вся вина лежит на тебе, потому что нехрен было мне врать с самого начала! Но возможно, возможно, я немного виноват в том, что ты мне так и не признался. Меня бесит это, понятно?! — Я хотел признаться после разговора со старей… — Ты посчитал, что я прикажу Виорайту тебя сожрать? — горько ухмыльнулся, отчего его лицо вздрогнуло в пробежавшей судороге. — Значит, таким ты меня видишь, да? — Что за глупости ты говоришь? — Он не понимал, как разговор свернул в сторону его возможной смерти от рук наездника. Бакуго, наверно, пару раз ударил бы его (или нет), наверняка бы накричал, и у Тодороки заложило бы уши, но… Поднявшийся ветер ударил его в лицо, откидывая назад челку; от сильного порыва начинали слезиться глаза. Тодороки осенила догадка, и он, чуть раскрыв рот, резко замотал головой. Он не предполагал, что несчастный случай, связанный со смертью того человека, мог быть причиной (да, пусть его мать говорила об этом, буквально полчаса назад объясняла суть поведения Бакуго, но…) тому, что Бакуго торчал на скале и потерянно смотрел на море под его ногами. — Нет. Бакуго, нет. Я уверен, что ты бы не сделал этого. — О, тебе следовало бы поразмышлять над этим на досуге. — Он кривил губы, щурил глаза и, переполненный эмоциями, ходил из стороны в сторону, чтобы хоть как-то справиться с нарастающим напряжением. Тодороки готов был на пальцах объяснять причины своей лжи до тех пор, пока Бакуго не спихнет его со скалы следом за камнем, но принимать тот факт, что наездник предполагал, будто Тодороки испугался его, Бакуго, не желал совершенно. У него было не так много времени, чтобы узнать Бакуго лучше, так, как знали его друзья и родители, но он очень хотел, чтобы оно было. И если сейчас, пока опускалось солнце, а на пляж стекался драконий народ, они не решат проблемы, этого времени так никогда и не появится. — Не, серьезно, только... — Хватит! — рявкнул Тодороки, сам удивляясь тому, что вышел из себя; Бакуго остановился. — Почему тебе пришло это в голову? Мое отношение не изменилось к тебе после того, как ты рассказал о смерти того человека. — Тогда почему ты мне не сказал о себе?! — Бакуго подошел к нему, хватая за ворот рубашки, отчего жесткая ткань впилась в шею, оставляя следы. — Я испугался. Я думал, что ты меня возненавидишь. — Тодороки смотрел в его глаза, в которых полыхали кометы, и чувствовал, как его собственные превращались в бездонные кратеры. — А старейшина тебя по голове погладит за то, что ты заявился сюда и всех обманул?! Бакуго обобщал: в его словах отчетливо читалось так и не произнесенное «меня», от которого у Тодороки замерло сердце. — Ты злишься потому, что я сказал старейшине, а не тебе? — Он, чуть приподняв бровь, ощутил, как дрогнула хватка на его рубашке. — Ты совсем идиот? — Бакуго в удивлении вытянул лицо. — Кто тебя обучал в этом твоем королевстве? Тодороки так и не успел ответить, что в королевстве ему дали хорошее образование, потому что наездник его перебил: — Каким нужно быть идиотом, чтобы отправиться на враждебную территорию и пытаться договориться о мире, при этом являясь наследником враждебно настроенного королевства?! — закричал Бакуго и, не справившись с эмоциями, отшвырнул принца от себя. Тот, сделав несколько мелких шагов назад и едва удержав равновесие, выпрямился и поправил задравшийся ворот рубашки. — О, — только и произнес Тодороки, сносимый осознанием того, что Бакуго волновался о его безопасности. Его руки, поправляющие узел на вороте, замерли в воздухе. Если логически подумать, то его действия выглядели как осознанное, хитро спланированное самоубийство. — Я подумал об этом тогда, когда уже оказался на острове. — То, что он сидит в этой своей палатке и курит трубку, не означает, что он не скинет твою тупую двухцветную голову, когда будет пролетать над твоим замком, зная все ходы и выходы, выбив их под пытками, — процедил Бакуго сквозь зубы, не смотря в сторону принца и тяжело, сбито дышал. — Да, я понимаю. — Нихрена ты не понимаешь! — Я пытался рассказать тебе обо всем, когда мы отправлялись на остров. — Так почему не сказал, а, наследничек? Испугался того, что рядом был Виорайт? — Бакуго нервно дернул искривленным уголком губ и шагнул вперед, сокращая расстояние. — Подумал, что он спалит тебя на месте, только мне стоит ему приказать?! Как я это сделал раньше, да? — Ты не приказывал Виорайту убить того человека. Бакуго зачастую вел себя, как неуправляемый и агрессивно настроенный парень, но он за недолгое знакомство с Тодороки не сделал ничего, что бы подтвердило его кровожадность. Он же отвез его на свой остров. Пустил в свой дом в прямом и переносном смысле. Заботился о нем, пока он не смог передвигаться (да и дальше тоже). Тодороки видел, как относятся к нему поселенцы, стараясь лишний раз не контактировать с ним, и видел, как дорожили им друзья. Тодороки было нестерпимо обидно из-за того, что Бакуго после убийства того человека принимал сторону плохо знающих его поселенцев. (Да, Тодороки осознавал, что рассуждал об убийстве, но, честно, ему было так плевать на это). — Это я так тебе сказал. Кто знает, что было на самом деле. — Я достаточно доверяю тебе для того, чтобы знать, что это была случайность. — Тодороки сжал губы в тонкую, острую линию, уверенно глядя в упрямые глаза замершего Бакуго. — Но недостаточно для того, что рассказать мне правду, — тихо произнес он, отчего его слова почти слились с ветром. Тодороки разбито улыбнулся. Как бы он ни пытался не допустить происходящего сейчас, оно все равно его (их) настигло, так еще и едва ли не смыло в открытое море. Тодороки, прими исход своего бесконечного вранья на хрустальном блюдце и попробуй не отравиться. — Я думал, что, если признаюсь, ты не захочешь меня видеть. Что ты… улетишь на остров и больше не вернешься. И будешь ненавидеть меня до конца дней. Кто будет счастлив от того, что человек, в которого он влюблен, его ненавидит? Не так Тодороки представлял свое вырванное из сердца признание, но его путешествие домой, в королевство, пошло не по плану с самого начала, так что какая уже разница? Бакуго молчал, пока ветер трепал их волосы и пробирался под тонкие ткани рубашек. — Я не ненавижу тебя, — сказал Бакуго, не глядя на него. Тодороки показалось, будто он снова начал дышать. — Ты меня бесишь. И вновь разучился. — Вот как. Тодороки улыбнулся, и сердце в тот же миг развалилось на части, рухнув в бездну. — Больше ничего не скажешь, придурок? — неловко обратился к нему Бакуго, продолжая смотреть на линию горизонта. — Ты сам сказал, что нам не о чем разговаривать. А я уже превысил лимит, признавшись в своих чувствах. — Я… — Бакуго оторопело повернулся к нему, открывая и закрывая рот. — Я не это имел в виду! — Тогда что? — Тодороки обхватил себя руками, согревая озябшие плечи и избавляясь от пустоты в груди. Бакуго хмурился, кривился, скрипел зубами в попытке выдавить из себя хоть что-то, пока Тодороки делал медленные вдохи-выдохи, лишь бы голова не закружилась от происходящего. — Зачем говорить о том, что и так уже понятно? Тодороки очень хотелось ответить, что это нужно для того, чтобы он не трепал себе нервы, от клубка которых остался буквально один оборот вокруг пальца (мизинца). — Я не могу читать твои мысли. Пожалуйста, говори со мной. — Я только что сказал, что не ненавижу тебя! — И добавил про бешенство. — Да! Тодороки едва не закатил глаза. — Это мало похоже на признание, Бакуго. — Я пошел от противного, мудак. Тодороки покачал головой, которая все-таки закружилась. А потом он увидел, каким красным было лицо Бакуго, как взволнованно он перебил ткань рубашки и как нервно покусывал губы. Тодороки, не выдержав, сделал шаг вперед, обхватил его за плечи, жмуря глаза до боли, от которой замерцали черные круги. И с облегчением, которое накрыло лавиной, почувствовал, как чужие руки неуверенно легли на спину, несильно обнимая. — Кретин, от тебя столько проблем, — произнес Бакуго ему в ухо. Тодороки кивнул, утыкаясь носом в шею и глубоко вдыхая привычный запах пепла, которым были пропитаны его волосы. — Извини, — искренне прошептал Тодороки, прикрывая глаза. — Если ты еще раз солжешь мне, я выбью из тебя все дерьмо, а потом скину с дракона на скалы. — Хорошо. — Имей в виду, я не буду обращаться к тебе «ваше высочество». — «Ваше величество» тогда уж, — усмехнулся, отчего шея Бакуго покрылась мурашками. — И нет, я не прошу этого. Я же не называю тебя… старейшина? — Не думай даже, — фыркнул Бакуго, крепче обнимая его; Тодороки нравилось ощущать тепло его рук и широких ладоней, согревающих лопатки. — Как только стану следующим, то выберу другое название для своей… э-э-э… должности. — Например? — Тодороки чуть отстранился, пытаясь заглянуть в его глаза и случайно сталкиваясь с ним носом. — Владыка или повелитель, — гордо заявил Бакуго. — Ужасно, — совершенно серьезно ответил Тодороки, вызывая недовольство на его лице. — Да что не так?! — Это ужасно. — Нормально! Тодороки, улыбаясь, помотал головой, и, чтобы не дать Бакуго и дальше защищать свою не самую удачную идею, поцеловал его (ладно, он бы в любом случае его поцеловал, потому что от близости Бакуго, от его дыхания, от тепла и жара, он горел, превращаясь в пепел; о, он был готов рассыпаться в пепел на руках Бакуго). Руки Бакуго дрогнули, а затем пальцы, сжав ткань кожаной жилетки, прижали его ближе, плотнее к его груди, практически вдавливая плавящегося принца в себя. Бакуго перехватил инициативу, проникая языком в рот Тодороки, от удивления тихо охнувшего и открывшего глаза. Разноцветные, блестящие влечением глаза Тодороки встретились с горящим пламенем глаз Бакуго. Тодороки шире раскрыл рот, чуть наклонил голову, позволяя языку Бакуго коснуться кромки его зубов и огладить десны, вызывая мурашки на спине и легкую дрожь в коленях. Тодороки не помнил себя от накатившей талой нежности, из-за которой его сердце, что отдавалось ответным, заветным громом в груди Бакуго, суматошно забилось. Он зарылся дрожащей рукой в лохматые светлые волосы, перебирая пряди, жался до сбитого дыхания и скручивающихся ребер, пока Бакуго исступленно жался к нему. Тодороки выдохнул, когда он, покрасневший, чуть отстранился, жадно хватая воздух ртом, но все еще касаясь губами его губ. От подобной картины Тодороки затопило теплом (да куда уже больше, хватит, ну пожалуйста), пущенным по венам, и сдавило низ живота. Он ткнулся лбом в лоб Бакуго, пряча на губах улыбку и ощущая на них чужое горячее дыхание. — Я так сильно влюблен в тебя, — еще раз признался Тодороки, не смея отвести взгляда от полуприкрытых искрящихся глаз. Бакуго отстранился от него, выпустил из объятий и, заведя руку за голову, неловко переминался с ноги на ногу. — Мы еще можем… — Бакуго прочистил горло, сам испугавшись появившейся в голосе хрипоте. — Мы еще можем успеть на праздник. Кстати. Как ты?.. — Виорайт, — пожал плечами Тодороки; слишком сильно хотелось вновь прижаться к Бакуго, но, наверно, он бы не выдержал и правда превратился в пепел. Ему нужен был воздух, много воздуха и воды и, пока он об этом рассуждал, совершенно не обращал внимания на злящегося на собственного дракона Бакуго, орущего, чтобы тот притащил свою задницу, с которой он будет лично разбираться. — Можем остаться здесь, если Виорайт решит проигнорировать твою скромную персону, — сказал Тодороки и с небольшой тоской взглянул на виднеющийся пляж на острове. Теперь мысли о празднике вновь захватили его. — Слушай, — Бакуго закатил глаза, — либо мы летим на чертов праздник, который ты так сильно хотел увидеть, на чертовом драконе, который делает все, что ему вздумается, либо я трахну тебя прямо здесь. — Будто я против второго варианта, — как ни в чем не бывало произнес Тодороки, чем поверг Бакуго в легкое подобие шока. Тот, явно не ожидавший подобной реакции, в момент покраснел (а должен был, по его мнению, покраснеть Тодороки) и убрал руки в карманы. — Че? А разве у вас… этих… королевских особ нет правила «до свадьбы» и все такое? Тодороки задумчиво склонил голову на бок. — Ты предлага… — Нет! — Бакуго замотал головой, пытаясь избавиться от накатившей неловкости. — Мне это не важно, — пожал плечами Тодороки. — Ну блеск, — пробормотал Бакуго, опуская взгляд. — Но я бы предпочел сходить на праздник, — Тодороки повернулся в сторону острова. — Здесь становится холодно. Виорайт показался из-за соседних скал.