Все закончится, когда пройдет ливень

Купальный дождь — короткий ливень.

Виорайт подлетел к ним, опускаясь на землю и позволяя Бакуго ловко забраться на свою спину, ближе к шее. Он протянул Тодороки вспотевшую руку и, дождавшись, когда тот сядет, приказал направиться в сторону пляжа. Тодороки обхватил его руками, чтобы не упасть. Пролетая над океаном, Тодороки думал о том, что если и не является самым счастливым человеком во всей вселенной, то на маленькой планете — вполне. — Ты так и не поговорил со старейшиной насчет полета на открытии? — Когда я собирался, то услышал один о-очень важный секрет, так что нет. Тодороки ткнулся носом в его шею; очередное беззвучное «прости» так и не слетело с его губ. А потом он почувствовал неладное, словно то подобралось к нему из-за спины и настойчиво заглянуло в лицо. Его догадки подтвердились практически сразу же: — Как насчет эффектного появления, а? Все как и подобает королевским особам вроде тебя. На начало не успеем, но под конец подлетим. — Если я попрошу тебя этого не делать, ты все равно сделаешь? В ответ Тодороки раздался лишь веселый «хмык». Их появление выглядело эффектным. Как раз после того, как состоялось открытие, и наездники драконов собирались покинуть пространство над морем, появился Виорайт, поднявший вокруг себя песок и извергнувший столп пламени над водой (и если что-то кому-то не понравилось, то, Тодороки здраво рассудил, это уже были их проблемы). Спустившись с дракона, Тодороки, если бы пригляделся, мог бы увидеть закатившего глаза Серо и не скрывающую улыбку Ашидо, но все его внимание (целиком и полностью, да) было уделено Бакуго. Сам Тодороки, чувствовавший атмосферу всеобщего неодобрения, только поправил сползшую с правого плеча жилетку. — Мы уже думали, что вы не придете! — Ашидо, возникшая из ниоткуда, схватила Тодороки за локоть и, не переставая говорить об открытии, которое они, дураки такие, пропустили, потащила его за один из дальних столов. На ее лицо была нанесена краска, неровными узорами украшавшая лоб и левую щеку (Тодороки предполагал, что у рисунка была идея, которую он так и не смог понять). — Это ты думала, что они не придут, а я только что выиграл твою порцию мяса. — Поиграл бровями Каминари, только что спустившийся с дракона, отпущенного на скалы, и на глазах у девушки забирающий ее порцию; та жалостливо поджала губы и плюхнулась на лавку, складывая на груди руки и закидывая ногу на ногу. — Делали на нас ставки? Совсем спятили уже? — раздался недовольный голос Бакуго, севшего на место напротив Тодороки и расслабленно закинувшего ногу на колено. — Если я отдам тебе половину порции Ашидо, ты перестанешь быть таким ворчливым? — Я не ворчливый! — Лучше верни мне мою порцию! — донесся обиженный голос Ашидо. — Ворчливый, прямо как мой дед, — подтвердил подошедший Киришима, сразу же накладывая в тарелку овощной салат и мясо, как можно больше мяса. — Это тот, — Серо наклонился к Тодороки, объясняя: — который ходит с палкой вокруг дома и угрожает побить ею любого, кто подойдет ближе, чем на два метра. У него еще лицо помятое. — Не помятое, а кривое. — Да какая разница, — замахал рукой Серо, забирая фрукты из общей тарелки. — Большая, — серьезно ответил Киришима. — Оно у него с рождения кривое, а если бы было помятым, то казалось бы, что его уже при жизни помяли. Скажете моему деду, что оно помятое, он эту свою палку вам в задницу запихнет. — Я пришла на пляж есть, смотреть на море и танцевать, а не слушать историю создания лица твоего деда, — произнесла Ашидо и, набив щеки, погрозила Киришиме ложкой. — Да это вы сами начали! Тодороки, молча наблюдавший за нелепым разговором, и сам не заметил, как на его губах расцвела улыбка. Разговор был настолько глупым, насколько только мог быть, но, кажется, он уже начал привыкать к подобному. Он почувствовал, как его ударили ногой по колену, и, подняв голову, увидел Бакуго, который кивком указал ему на полные тарелки еды. Определенно, все это начинало ему нравиться. — Куда делись ваши драконы? — поинтересовался Тодороки, ставя полупустой стакан воды на стол; алкоголя еще с позавчерашнего вечера ему было достаточно. — Полетели на соседние острова, чтобы перевоплотиться в ящериц и улететь в небо, на котором изобразили бы созвездие дракона, — лукаво объяснил Каминари, закидывающий в рот ягоды. — Да брось, — закатил глаза Серо, — в такую чушь никто не поверит. Бакуго, вальяжно развалившийся за столом, вмиг собрался и ткнул в Тодороки пальцем, заставляя того напрячься. — Этот идиот думал, что после смерти мы обращаемся в пепел. Легкий смех возник над столом, вынуждая Тодороки немного покраснеть из-за своей неосведомленности и гневно глянуть на ухмыльнувшегося Бакуго. — Или что мы покрываемся че… — Когда разожгут костры? — Тодороки, схватив Бакуго за запястье и резко опустив его руку на стол, отчего тот недовольно свел брови, миролюбиво обратился к друзьям, меняя тему разговора, пока его щеки не стали излучать сияние из-за своей наивности и веры в то, что пишут в книгах. За шумными разговорами и творящимся вокруг празднеством никто не заметил, как на остров опустилась темнота, отчего граница неба и моря слилась, расстилаясь перед жителями острова необъятной бездной. Ашидо, крутящаяся на стуле, только и ждала, когда же наконец разожгут костры. Она то и дело поворачивалась в сторону трех сооруженных деревянных постаментов, один из которых, центральный, достигал не меньше трех метров в длину и представлял из себя фигуру девушки с раскрашенным краской лицом. — Хэй-хэй, только не пей так, как в прошлый раз, — произнес Киришима, забирая у Каминари бутылку с выпивкой. — Я не хочу, чтобы ты опять бегал по пляжу и орал, что у тебя горят пятки. — Это ты тот придурок, который думал, что песок — это лава, — выпалил Тодороки и, секундной позже осознав, что сказал, захотел ударить себя по лбу. Громкий смех поднялся над их столом. — Прошу проще... — Ну отлично, — пробубнил Каминари заплетающимся языком, выпуская бутылку из рук. — Спасибо тебе, Бакуго, за то, что рассказываешь обо мне только лучшее. — Обращайся, — отсалютовал ему Бакуго стаканом. Наконец старейшина, все это время сидевший за центральным столом, поднялся с места и подошел к центральному постаменту, к фигуре девушки. Вместе с ним встали из-за столов еще несколько человек, в том числе Каминари, по плечу которого Киришима ободряюще хлопнул рукой, и подошли к оставшимся сложенным дровам, беря в руки горящие факелы. Произнеся недолгую речь, которую драконий народ слушал, не издавая ни звука, старейшина поднял факел и зажег его, используя огненную магию, сошедшую с кончиков пальцев и охватившую ладонь. Под тихий плеск волн он поднес его к дровам, отчего пламя в момент разрослось и, поднявшись по столбу, охватило собой Прообраз Солнца. Вместе с ним загорелись и остальные, отчего яркое свечение вмиг разнеслось по пляжу. Чучела сгорали под одобрительное ликование и стуки стаканов, наполненных выпивкой. Тодороки завороженно смотрел на них, вконец убеждаясь, что привычный страх, раньше пробегающий холодом по позвоночнику, исчез, сожженный красотой языков пламени. Он, искоса поглядывая на Бакуго и видя в его красных глазах оранжевый пожар, вспоминал события в пещере и думал о том, что без него и его огня он бы уже давно отвернулся в сторону леса. Раздались лиричные звуки музыки, создаваемой игрой на нарс-юх светловолосым советником, которые завлекли поселенцев. Они с наслаждением вслушивались в струнные переливы и прекратили громкие разговоры. Когда прозвучали последние аккорды, советник задорно ухмыльнулся и резво провел по струнам, отчего инструмент под его пальцами заиграл бодрую мелодию, под которую поселенцы покинули столы, собираясь в подобие хаотичного круга. Ашидо одна из первых выпрыгнула из-за стола, пытаясь утащить с собой и друзей. Тодороки, оставшийся сидеть на месте, смотрел на веселую разномастную толпу, скачущую по песку и подпевающую песням, которые исполняла невысокая темноволосая женщина. Ее мелодичный голос, проникающий в глубины сердца, не оставлял равнодушным, заставляя вслушиваться в непонятные ему слова. Дети, перемазанные в краске, кружились вокруг островков-костров, держась за руки и едва ли не падая на песок, пока их родители, изредка посматривая на них, наблюдали за высоким пламенем. Бакуго, громко смеявшийся из-за пьяной драки, не заметил, как к нему сзади подобрался Каминари с плошкой, в которой осталось немного краски. Он, жестом показывая Киришиме и Тодороки молчать, раскрасил его лицо в непонятный узор (узор подозрительно напоминал на отпечаток ладони). Реакция Бакуго не заставила себя долго ждать. Когда костры догорели, еда на столах закончилась, а ноги не держали, поселенцы (если могли) принялись расходиться по домам. Многие из них приняли решение переночевать на пляже, чтобы добраться до дома и не выколоть глаза в темноте (солнце начинало вставать, но утренний сумрак все же не мог не представлять опасность для качающихся людей). Бакуго встал из-за стола, на котором собирались остаться спать Каминари и Ашидо, не просидевшие и пяти минут в спокойствии, и дождался Тодороки, начинающего клевать носом из-за бессонной ночи. Они вместе ушли к дому, пока темнота не сошла с острова. — И как? — спросил Бакуго как бы невзначай, но его наигранная незаинтересованность витала в воздухе стаями призрачных птиц. — Это не сравнится с ярмарками и балами в королевстве, — ответил Тодороки, вспоминая события вечера и ночи, навсегда отложившиеся в его памяти; он никогда не участвовал ни в чем подобном, поэтому увиденное поразило его. — Я… впечатлен. Спасибо за то, что показал мне это и позволил стать частью вашего праздника. — Он посмотрел на Бакуго, который, быстро кивнув, ускорил шаг. Тодороки, ступая на мост, на котором еще днем предавался переживаниям, пришел к выводу, что сегодняшний день был по-настоящему сумасшедшим и умудрившимся отхватить от эмоционального спокойствия принца приличный кусок. Отворачиваясь от реки, он заметил промелькнувшую под мостом рыбу. Тодороки с Бакуго оказались в доме под утро, когда солнце, едва зашедшее за горизонт, уже принялось вставать, бесстыдными лучами попадая в закрывающиеся от усталости глаза. Бакуго, направившийся к кухонному столу, налил из графина воды в стоящий рядом стакан и осушил его, пока Тодороки пытался прикрыть дверь так, чтобы та не открывалась под воздействием ветра. — Нужно что-то сделать с этой дверью, — обреченно произнес он, так ничего и не добившись. — Тебе вручить молоток? — Я бы предпочел стакан воды, — попросил Тодороки, подходя к кухонному столу. Бакуго, фыркнув, налил в стакан воду и протянул ему, смотря в окно, за которым поднималось солнце. Тодороки, увидевший, что неровная линия краски, которую тот так и не смог смыть со щеки, осталась на ней, потянулся к Бакуго. Тот вскинул бровь, но, почувствовав бережное прикосновение к ней, расслабился, позволяя принцу очистить краску. Возникшую между ними неловкую тишину разбавил Бакуго: — Мы не будем опять целоваться здесь. — Да, прежде тебе стоит починить дверной замок. — Да ты достал уже с этим дверным замком! Они оказались в спальне уже без рубашек, крепко держась друг за друга и заваливаясь на скрипнувшую кровать. Тодороки, зацеловывая сильную, подставленную ему шею, чувствовал горячее, сбивчивое дыхание над ухом. Он сам дышал, с трудом позволяя легким наполняться воздухом, потому что Бакуго, тянущийся к нему и жмурившийся от поцелуев в уголки глаз, превращался в его спасительный кислород. Они стянули друг с друга мешающие штаны, запутались в них, едва не свалившись с кровати. Бакуго стащил с шеи мешающиеся зеленые бусы. Они замерли в волнительном предвкушении. Что там Тодороки нужно было сделать? От вида взъерошенного, смущенного Бакуго стягивало низ живота и покалывало тонкими иглами. Дрожали руки, на которые тот опирался, и ноги тоже. Внутри все горело, будто он стоял посреди пепелища. Тодороки не раз за вечер вспоминал произнесенную фразу Бакуго на скалах, от которой еще тогда по телу пронеслись мурашки. Он вспоминал ее во время празднования и представлял в красках… моменты, от которых сам становился пунцовым и винил во всем алкоголь. Тодороки думал над тем, каково это — чувствовать Бакуго внутри себя. — Ну и? — Ну и? — переспросил тяжело дышащий Тодороки. А потом в его захмелевшем близостью разуме начала выстраиваться логическая цепочка: Бакуго был смущен (гораздо более смущен, чем обычно; его лицо буквально являлось синонимом красного цвета), лежал на кровати и, не глядя на принца, взволнованно перебирал пальцами одеяло. — Я... я думал, ты... — Тодороки пару раз моргнул, после чего выпрямился и уставился на него, так и не решившись продолжить. Бакуго, сначала не понявший, что тот имел в виду, приподнялся на локтях. А потом закричал, хмуря брови: — Да с какой стати?! — Но ты сам сказал… — Я не!.. Черт! Ты... Да с какого хрена ты у меня такой идиот?! Тодороки было лестно слушать про то, что он «его». — Мне иногда нужно время, чтобы понять, чего ты хочешь. Будет здорово, если ты начнешь обговаривать свои жела... — Я не собираюсь это произносить вслух. — Бакуго, выставив руку вперед, заткнул ему рот. Тодороки, отвернувшись и перехватив ее, опустил на кровать. — Ты почти произнес, что влюблен в меня, считай, что это следу... На этот раз в его лицо прилетела подушка, с легким «пуф» отскочившая от него и упавшая на пол. — Еще хоть слово, и вместо этой подушки я швырну в тебя тумбочку! Тодороки примирительно поднял руки вверх — Бакуго мог кинуть, он не сомневался. Он был бы лжецом, если бы не признавался хотя бы себе, что происходящее его смешило (а еще вызывало болезненный трепет, да, но это уже было привычное). — Извини. — Тодороки, наклонившись и поставив руки по обе стороны от лица Бакуго, поцеловал его в мокрый висок, щекоча взъерошенной челкой лоб, на котором выступила испарина. — Я больше не буду заставлять тебя произносить то, что ты не готов. Тодороки сомневался, что, услышав нечто подобное от Бакуго, сможет удержать себя в руках, на руках, да и вообще… от одного взгляда на Бакуго вело и шатало, будто он был в море на качающемся на высоких волнах корабле. Бакуго хотелось обнимать, к нему хотелось прижиматься и делать с ним столько всего разного всю оставшуюся жизнь, что Тодороки одновременно смущался и пугался самого себя. — Я не не готов, кретин, я просто не... не хочу. — Бакуго зажмурился, тем самым позволив Тодороки оставить поцелуй на своих веках, мазнуть губами по горячим щекам, подбородку и лизнуть шею. Бакуго судорожно выдохнул в ухо Тодороки, отчего руки-ноги того едва не подкосились. — Хорошо, — произнес Тодороки, почувствовав, как шершавые ладони обхватили его плечи, притягивая ближе (хотя куда уже). — И не смей меня успокаивать. Тодороки глубоко вздохнул и, боднув его в плечо, огладил вздрогнувшие бока. Тодороки ловил губами тяжелые вдохи-выдохи, проглатывал глухие стоны, из-за которых по телу растекался жар, взрывающийся огненными всполохами в сходящем с ума сердце. Кусал свои губы и губы Бакуго, его плечи и солоноватую шею, не в силах справиться с тянущей, горячечной болью внизу живота, пока Бакуго оставлял на его плечах синяки и царапины. Обнимал его, жмурящегося и широко раскрывающего рот, крепко-крепко, позволяя цепляться за себя, пока его самого ломало и выкручивало от накативших чувств. От них верх и низ менялись местами, смешиваясь в неразличимое беспространство, в котором он вталкивался в тесноту Бакуго, оголялся перед ним и получал то же самое взамен. — Эй, ты долго еще будешь лежать на мне? — выдохнул ему на ухо взмыленный Бакуго, держащий его за плечи; усталость растеклась по телу, расслабляя напряженные мышцы. — Еще немного. — Тодороки сильнее вжался носом в шею, собирая губами капли пота и чувствуя, как болели стертые о покрывало локти. — Можно? Бакуго, сжав губы, прикрыл глаза и опустил руку на его мокрую спину, разводя шире ноги и крепче прижимая к себе. — Дурак.

***

Тодороки проснулся первым, почувствовав прикосновение к волосам. Он ощутил на своей руке горячее дыхание, от которого в момент сковало внутренности и перехватило собственное. Открыв глаза, он увидел лицо спящего Бакуго, выглядевшего во сне необычайно беззащитным. Да, он не в первый раз видел его спящим, но сейчас, когда он чувствовал теплоту его тела, а воспоминания о недавней близости накатывали и распаляли жар внизу живота, он не смог удержать рассекающую губы улыбку. Стремясь избавиться от невыносимой щемящей боли в сердце, способной, кажется, разорвать его, плавящегося в нежных чувствах первой любви на части, он обхватил Бакуго другой рукой, утыкаясь в лохматую шевелюру. — Ты меня решил задушить или раздавить? — пробормотал ему в шею Бакуго. Тодороки, мгновенно растерявшись, отстранился от него, замечая, что тот выглядел слишком бодрым для человека, проснувшегося секунду назад. — Извини, — тихо произнес он, придвигаясь ближе и почти касаясь своим носом носа Бакуго, который, состроив недовольное выражение лица, закрыл глаза. — Как насчет завтрака в постель? — Подними свою задницу и приготовь. — Я подорву кухню. — Если ты подорвешь кухню, то я подорву тебя. Поздравляю, ты только что получил стимул не облажаться. — И, вопреки словам, обхватил Тодороки за талию, устраивая руку на его спине и задевая кончиком носа его. Бакуго напоминал ходячий костер, потому что был настолько горячим, что наверняка мог растопить парочку ледников. И Тодороки готов был гореть в этом пламени вечно. — После то… — Заткнись и спи, пока я тебя не выпер отсюда, — прервал Бакуго, несильно ущипнув за спину и заставив его дернуться. — Всегда думал, что из нас двоих я буду любителем понежиться в кровати. — Ты думал? — Тодороки почувствовал, как смеющееся дыхание прошлось по его шее. — Извращенец. Какие только манеры прививают в этом ваше королевстве. — Бакуго, я чувствую, как ты покраснел. — …я задушу тебя подушкой. — Бакуго? — Клянусь, не заткнешься, и… — Давай познакомимся еще раз. Бакуго, шумно вздохнув, перевернулся на спину, чуть не упав (кровать была до неприличия маленькой для двух здоровых парней), и потер пальцами виски. — Мы, мать твою, только что переспали, и ты хочешь познакомиться? Тодороки оперся на локоть и, беззаботно протянув руку для рукопожатия, сказал: — Тодороки Шото. Бакуго смотрел на нее какое-то время, пока, принц подозревал, в его голове проносилась масса ругательств, а потом, закатив глаза, все-таки вяло пожал ее. — Бакуго Кацуки. К полудню они все же выбрались из кровати. Тодороки, потянувшись, сразу же принялся искать разбросанную одежду и не без огорчения наткнулся на свою (не совсем свою) рубашку, валяющуюся посреди гостиной. Бакуго, вытирающий мокрое от умывания лицо полотенцем, подошел к кухонному столу, задумчиво рассматривая полки и раздумывая над тем, что можно было быстро приготовить. Он уже надел на предплечье браслет из клыков, а на шею — зеленые бусы, чудом не порвавшиеся ночью. Бакуго, открыв шкафы, барабанил пальцами по столу. Он вытащил на плиту, которую разжег, бросив в нее из деревянной миски оранжевый камень, сковородку и полез за притащенными еще несколько дней назад яйцами. Тодороки смотрел на него, такого домашнего и спокойного, пока сердце умирало, превращаясь в извергающийся вулкан, лава которого топила его еще сонное тело и плывущий в мареве разум. Он, не выдержав, подошел к Бакуго, обхватывая из-за спины руками и кладя подбородок на плечо, на котором из-за сползшей рубашки виднелись оставленные за ночь засосы и укусы. — Ну ты серьезно? — недовольно произнес Бакуго, так и замерев с яйцом в руке. — Ты еще скажи, что мы теперь будем слащавой парочкой, дерьмовые книжки про которую читает Ашидо. — А ты бы предпочел что-нибудь другое? — Тодороки поцеловал его за ухом. Для Бакуго это было слишком. — Да! Свали! — Он ударил Тодороки по рукам. — И сядь! Тодороки ничего не оставалось сделать, кроме как сесть за стол и дожидаться завтрака, пряча в кулаке улыбку. — Я все понять не могу, — через некоторое время произнес Бакуго, кидая в яичницу нарезанную зелень. — Если ты принц, то как ты можешь, ну, жить здесь? У вас же запросы такие, что наш остров сразу в пролете оказывается. Тодороки рассказал ему о своей семье, уделяя много внимания личности отца и умершего старшего брата, с которым был близок, рассказал о том, что в то же время, когда корона по наследию передалась ему, его жизнь резко поменялась, а свалившиеся на спину и плечи обязанности поначалу перекрывали кислород, лишая его привычной рутины и обрубая планы на будущее. — А я-то думал, что ты идеальный сынишка, во всем слушающийся своего отца. — Мы никогда не были с ним близки, — сказал Тодороки, доедая яичницу. — В отличие от мамы. Бакуго хмыкнул, ковыряясь вилкой в тарелке. — Можешь еще что-нибудь рассказать. Ну, знаешь, уже без той херни про бродячего сказителя. Тодороки увлеченно рассказывал о королевстве, о своем народе, о детстве, друзьях, фамильном мече и всем, о чем только мог вспомнить, до тех пор, пока прилетевшая в открытую наполовину дверь фиолетовая бабочка не прервала его. — Че? Че за хрень? — Бакуго, расслабленно откинувшийся на спинку стула, помахал рукой, пытаясь отогнать надоедливое насекомое. — Это ответ от отца. — Тодороки перехватил его ладонь (он мог этого не делать, но не удержался) и поднес палец к бабочке-посланнице. — Долбануться. — Бакуго изумленно поглядывал на проявляющиеся на руке Тодороки предложения, в котором говорилось о том, что король Энджи Тодороки будет ждать старейшину наездников через день на юго-западное побережье. — Мы должны передать это старейшине. — Тодороки, поднявшись с места, поставил пустые тарелки на кухонный стол, понимая, что снова проголодался — это сколько же они говорили об Эфене? Он посмотрел в окно и увидел, как солнце уже начало садиться. — Прямо сейчас? — Бакуго сомнительно почесал затылок. — Да у него отходняк после вчерашнего. У всех отходняк. — И все же стоит попробовать. До старейшины они добрались по вымершей деревне. Тодороки позволил себе взять Бакуго за руку, зная, что тот пусть и будет смущен и недоволен, но не настолько, чтобы кричать и поднимать каждый дом, попадающийся на дороге. Из урасы шел дым, что принц и наездник восприняли с воодушевлением. Старейшина лежал на своем привычном месте с закрытыми глазами и с закинутыми за голову руками. Тодороки уже было хотел выйти, чтобы не мешать и не будить его, как: — Эй, старейшина! — произнес Бакуго, шмыгая носом. Тодороки сокрушенно вздохнул, наблюдая за тем, как мужчина открывает глаза и садится. — Ну? — спросил он, пытаясь удержать глаза открытыми. — Король Тодороки Энджи будет ждать вас послезавтра. — И в качестве доказательства предоставил письмо, отпечатавшееся на руке. Старейшина только кивнул, принимая предложение, и выгнал двух парней (Тодороки расслышал что-то про «сон» и «надоели»), но, как только Бакуго приготовился выйти из помещения, остановил его. Бакуго, недовольно сжав губы, убрал руки в карманы и вскинул подбородок. Тодороки тактично вышел из урасы, не желая мешать разговору, но все же переживая за его результат. Не за выходку ли на открытии праздника старейшина собирался его отчитать? Бакуго вышел из урасы через несколько минут задумчивый и серьезный. Тодороки не решился спросить о состоявшемся разговоре. Когда солнце совсем скрылось, на улицы постепенно начали стекаться выспавшиеся поселенцы, отчего остров наконец перестал казаться пустым и брошенным. Бакуго с Тодороки сидели на поляне внизу острова, среди шелестящих деревьев и шепчущей высокой травы. — Мы вернемся завтра, — решительно заявил Бакуго. — Почему? — поинтересовался Тодороки, лежащий на его коленях и смотрящий на плывущие облака. — Мать спрашивала на празднике, где накидка, — нехотя ответил Бакуго, почесав кончик носа пальцем. — Она настолько ценна? — Тодороки хотелось улыбаться и растекаться топленым маслом. Он думал о том, что было бы неплохо, если бы он мог навечно остаться в этом моменте, от которого становилось тепло и светло внутри. — Передалась мне от пра-пра-пра-кого-то. — Бакуго закатил глаза. — Единственный ее плюс — это то, что она теплая. — И подходит к твоим глазам. — И это тоже, — усмехнулся Бакуго, запуская пятерню в разноцветную шевелюру захмелевшего Тодороки. — О чем с тобой говорил старейшина? — не удержался и спросил он и сразу же стушевался: — Извини, это не мое дело. — Да сказал хрень, как обычно. — Бакуго мягко массировал макушку принца. Тот продолжал дивиться сторонам, которые открывал для него наездник. — Что рад, что я больше не страдаю дичью и вроде как больше не представляю опасность для народа. Тодороки нахмурился: ему совершенно не нравилось то, что старейшина раньше считал Бакуго опасным, о чем и высказал ему. Потому что подозревал, что Бакуго продолжал винить себя за смерть мужчины (и Тодороки был готов напоминать, что не винил Бакуго ни в чем). — Нет, он прав. — Бакуго постучал по его плечу, призывая встать. — У меня ноги затекли. — Тодороки поднялся, садясь рядом. — Я вел себя как идиот, когда узнал, что стану следующим. Тот… случай и изгнание заставили меня переосмыслить некоторые вещи. Если бы мы познакомились полгода назад, — Бакуго поднял на него ярко-красные глаза, на дне которых теплились искры влюбленности, — я бы послал тебя с твоим предложением о соглашении. — Я рад, что ты этого не сделал, — произнес Тодороки и оставил поцелуй в уголке его губ, готовый свернуть горные хребты, лишь бы Бакуго продолжал так на него смотреть. — Выходит, мы с тобой важные персоны, а? — ухмыльнулся Бакуго, опуская взгляд на его губы. — В перспективе, — согласился Тодороки. — Может, через пару десятков лет про нас будут слагать легенды. — Какие легенды, идиот? — Бакуго закатил глаза и покачал головой, отчего его колючие волосы защекотали щеку Тодороки. — О том, как мы трахались? — Почему ты умудряешься все опошлить? — Тодороки не осуждал, нет, просто он вкладывал несколько иной смысл в слова. — Я имел в виду соглашение. — Ох, простите, королевское высочество, тупого варвара за нарушение вашей душевной гармонии. — Величество, Кацуки, — пакостливо улыбнулся Тодороки, замечая расползающийся румянец на щеках уже не ухмыляющегося Бакуго, и запечатал его возмущения поцелуем. — Вы такие милые! — заверещала вышедшая из леса Ашидо в компании Киришимы и Серо, заставляя Тодороки и Бакуго еле заметно вздрогнуть. — Напоминаете мою любимую парочку из книг!