Все закончится, когда пройдет ливень

Кислотный дождь — дождь с содержанием кислотных оксидов (обычно серы или азота).

На следующий день Виорайт приземлился на поляне, расположенной возле горного хребта и пещеры. Тодороки и Бакуго слезли с него. Принц размял затекшие ноги и плечи, пока Бакуго, не испытывающий дискомфорта, коснулся шеи дракона. Тот, сложив крылья, развернулся, широко взмахнув шипастым хвостом, и направился к пещере, собираясь отдохнуть после долгого полета. — Кажется, будто прошла вечность, — поделился мыслями Тодороки, рассматривая знакомую местность, которая за две недели стала почти родной. — Ну ты еще прослезись. — Бакуго хлопнул его по плечу, а затем, засунув руки в карманы, шагнул к тропе. И остановился. Тодороки, заметивший резкую перемену в его настроении, подошел ближе. — Бакуго? — Следы. — Кивком головы показал на следы от копыт. — Может, кто-то из Миофара? — предположил Тодороки, чувствуя нарастающую тревогу, поднимающуюся из самых глубин. Стало темно. Солнце, еще несколько секунд назад освещавшее поляну, скрылось за мрачной непробиваемой стеной. Сезон дождей грозил начаться со дня на день; небо, готовящееся принять в свои объятия черноту облаков, исчезало за ними. — Никто не пересекает Торус, — ответил Бакуго и пошел по следам. Тодороки отправился за ним. Здесь не проходила армия, и многочисленные войска не топтали копытами своих коней землю. Один, может, двое заблудившихся крестьян пытались отыскать в лесу ночлег, чтобы спастись от диких, голодных зверей. Тодороки, по крайней мере, склонялся к варианту с заблудшими спутниками. Но предчувствие чего-то непоправимого, что было невозможно объяснить, сдавливало его грудь, отчего казалось, будто тонкая ткань рубашки (предусмотрительно сменившаяся на его собственную; рубашку Бакуго он отдавал нехотя) превращалась в стальную кольчугу, бывшую на несколько размеров меньше. Они зашли в лес, двигаясь по тропинке, на которой отчетливо виднелись следы копыт. Бакуго был сосредоточен: его подбородок был выпячен, брови опущены, хмурая складка очертила лоб. У Тодороки, внимательно следящего за следами, начинало складываться впечатление, будто те, кто вошли в лес, уже знали, куда направляться. Разбойники? Воры? Или кто-то из рыцарей Миофара прознал, что в лесу на их земле живет наездник драконов? Тодороки коснулся рукояти меча на случай, если заблудшие путники представляли опасность. — Какая мразь сюда приперлась? — Может, они потерялись? — Тодороки смотрел по сторонам, не пропуская ни единого дерева, за которым могла притаиться опасность. — Это насколько нужно быть топографическим кретином и просто идиотом, чтобы оказаться на земле, которая пугает всех? — Я оказался. И твои слова звучали обидно. — Прошу прощения, ваше высочество, что задел ваши нежные королевские чувства, — Бакуго злорадствовал и, нет, он совершенно не раскаивался. — Величество, — в который раз поправил Тодороки. — И за оскорбление моих нежных королевских чувств простыми извинениями на этот раз ты не отделаешься. — Тодороки увидел, как Бакуго замедлил шаг и вполоборота повернулся к нему. Он догнал его и прошептал на ухо, касаясь кончиком носа колючих волос: — Тебе придется долго, очень долго вымаливать прощение. — Какой же ты мудак, — довольно протянул Бакуго и, дернув его за руку, несильно куснул в губы. Его глаза, под взглядом которых принц терялся, рассеивался и умирал, блестели светящейся насмешкой. — Пошли. И будь нагото… Тодороки поцеловал его, языком скользя по раскрывшимся искусанным губам и облизывая уголки. Под теплым, сбившимся дыханием слабели ноги. Его руки потянулись к Бакуго, прижимая крепче, сильнее, но одновременно с этим нежно-бережно, будто тот был его маленьким миром. Наездник, криво улыбаясь, перехватил инициативу. Поцелуй получился ленивым и неспешным. Почти что таким же, как и их первый. Над лесом пронесся шумный гром, вынуждая их оторваться друг от друга. Несколько холодных капель ударили по их макушкам. — Это мы вовремя, — произнес Бакуго и продолжил путь к шалашу. — Будет паршиво, если по нам шарахнет молния, пока мы летим на Виорайте. — Такое возможно? — Тодороки направился следом, облизывая губы. — Откуда я знаю? Они вышли к разгромленному шалашу, когда ливень уже вовсю бил по листьям и поливал траву водопадом. Недоделанная крыша была перекошена, стены изрезаны, словно по ним прошлись острым лезвием. Камни, которые ранее огораживали костер, раскиданы по поляне. Тодороки помнил, что убирал валяющуюся перед входом посуду в шалаш, точно помнил, что ставил ее на стоящий у противоположной от входа стены стол, сейчас представляющий из себя покосившуюся деревяшку. — Какого черта… — одними губами произнес Бакуго, судорожно осматривая лужайку, у противоположного конца которой стояли две привязанные к дереву лошади. Слева послышался треск сучьев. Тодороки вытащил из ножен меч, Бакуго достал кинжал, пригибаясь, будто готовился к прыжку, и медленно направился в сторону звука. Напряжение нарастало, заставляя задерживать дыхание и вслушиваться в каждый шорох. Шум ливня стих. Лес замолчал. Из кустов с диким криком выбежал рыцарь, высоко подняв острый меч и собираясь ударить в шею. Бакуго ловко уклонился, перехватил его руку с оружием, ударил по запястью, выбивая меч, и заехал противнику коленом в нос. Из разбитого носа упавшего рыцаря потекла кровь, пачкая траву и смешиваясь с ливнем. Тодороки подошел ближе, зачесывая нависшую пластом челку; рубашка неприятно холодила кожу. Ему же не показалось? — Вы… принц Тодороки! — громко произнес рыцарь, пытаясь подняться. Бакуго ударил рукоятью меча по его затылку, и тот, оглушенный, повалился на землю. Из-за деревьев показался еще один человек, облаченный в доспехи с эмблемой саламандры на груди. Тодороки, будто проснувшись от долгого беспокойного сна, встал перед Бакуго, закрывая его собой, и скрестил клинки с рыцарем из собственного королевства. — Что вы делаете?! — спросил он, отходя назад и вставая в защитную стойку. — Это вы что делаете? — Тодороки опустил меч, призывая и своего противника сделать то же; тот, недоверчиво глядя на грозного наездника за его спиной, все же убрал меч в ножны, при этом оставаясь напуганным. — Мы прибыли по приказу короля разведать обстановку. — Обстановку? — Тодороки нахмурился, не понимая, что происходит. Отец должен был прибыть только завтра, на окраину леса. Он отправил рыцарей, чтобы те проверили, не представляет ли лес опасности? Бакуго, вставший рядом, нервно прокручивал кинжал в руке, и с его лезвия стремительно падали на траву капли. — Ты, ублюдок, вместе со своим дружком расхреначили мой шалаш! Тебе лучше быстрее объяснить, какого хрена вы это сделали, пока я не вспорол тебе живот! Тодороки в любой другой ситуации покосился бы на Бакуго и попросил его не угрожать людям, но посчитал, что в данной ситуации он имел на это полное право. — Ваш отец… ваш отец отправил нас проверить, все ли здесь чисто, — принялся рассказывать испуганный рыцарь, неосознанно отступая от наездника. — Армия короля и он сам сейчас стоят на севере в нескольких часах пути отсюда. Тодороки медленно… осознавал происходящее. Пытался забраться на гору, таща за собой телегу, набитую камнями. Камни падали, катились вниз и разбивались, оставляя после себя выемки на пробитой земле. Именно это готовился сделать рассудок Тодороки, в котором все перевернулось и перемешалось, превращаясь в червивую кашу. — Армия? — переспросил Тодороки, прочищая пересохшее горло. — Зачем ему армия? — Как? — удивился рыцарь, округляя глаза. — Вы же сами написали, что завтра здесь появится этот их вшивый старейшина. Король собирался захватить в плен дикаря. — Что? — Бакуго моргнул пару раз. Тодороки посмотрел на него невидящими глазами, на ресницах которых дрожали капли. — Эй, что он несет? — обратился Бакуго к нему; его голос дрожал. — Я… — Что он несет?! — закричал Бакуго, хватая Тодороки за воротник промокшей рубашки. Тодороки сцепил зубы и выставил левую руку, не позволяя дернувшемуся рыцарю вмешаться. — Я не знаю. — Что значит не знаешь?! Бакуго кричал, дергал его за рубашку, стискивая под пальцами мокрую ткань, а Тодороки позволял ему вымещать злость на себе, потому что подсознательно, далеко-далеко на задворках уплывающего по Стиксу рассудка, понимал, что сейчас, вот-вот, стоит наезднику успокоиться, как все полетит к его любимым чертям. Это такое странное предчувствие, которое ты еще не успеваешь принять, а оно уже крутится рядом, кружится над тобой коршунами, готовясь склевать твой будущий труп. — Бакуго, я клянусь, я понятия не имею, почему они здесь. — Отпустите принца Тодороки!! — вмешался рыцарь, не двигаясь с места. — Не позволяйте ему вести себя так с вами! — Я попросил не вме… — Да ну?! — Бакуго отпихнул Тодороки, вынуждая его попятиться. Тот, поскользнувшись на мокрой листве, упал и разодрал правую ладонь в попытке зацепиться за сук. Ладонь засаднило; она стала липкой и мокрой. Бакуго подлетел к рыцарю. Отклонился, уходя от удара, и приставил кинжал к его горлу. Рыцарь, задрожав от страха, опустил меч, видя в лезвии свое отражение и горящие красным гневом глаза наездника. — Можешь убить меня, дикарь, — выплюнул рыцарь дрожащим голосом, испуганно сглатывая. — Король все равно уничтожит вас, и уже ваши кишки будут выпотрошены. — Бакуго, не трогай его. — Тодороки поднялся, вытягивая руку вперед в попытке остановить; тонкая струя крови потекла по подбородку рыцаря, скрываясь за доспехами. — Прошу, не беспокойтесь обо мне, принц Тодороки, — искренне говорил рыцарь, загнанно дыша. — Вы и так многое сделали для нас. Тодороки замер с вытянутой рукой в тот же миг, в который Бакуго повернулся к нему. — Многое? — обманчиво спокойно спросил Бакуго у рыцаря, неотрывно глядя на Тодороки. — Что именно ваш принц сделал? Тодороки открыл рот, пытаясь подобрать слова, но… что он должен был?.. Что он сделал? — Терпел ваше общество! Стук сердца Тодороки замедлился. — Жил в поганом лесу! В ушах раздался шум. — Так еще и отправился на ваш остров, чтобы добыть информацию для короля и выманить вас, тварей! Мир Тодороки обвалился, потащив его за собой под звуки шумного пира и радостных возгласов. Сожжение столицы, падение империи — называйте, как хотите, потому что принцу, падающему в беспросветную темноту, которая пожирала его, высасывала кровь и обгладывала кости, уже было все равно. Бакуго опустил кинжал, крепко держа его в трясущейся руке. Тодороки очень хотелось крепко обнять его и прижать к себе точно так же, как и пять минут назад, но его тело сковало крепкими веревками, обхватывая лодыжки и стискивая запястья. Затягивая петлю на шее. — Я не делал ничего из этого, — только и смог произнести он, совершенно растерянный и смятенный. — Бакуго? — жалобно обратился он к наезднику, проглатывая ком боли. — Бакуго, пожалуйста? — Ты врал мне все это время? — Бакуго не смотрел на него; дождь бежал по его волосам, лицу и падал крупными каплями с подбородка. — Я не врал те… — Я предупреждал, чтобы ты не смел мне больше врать, — процедил он сквозь зубы. — Я клянусь тебе, я не замешан в этом! — Тодороки схватил Бакуго за мокрые плечи. Он цеплялся за него, сжимал пальцы на плечах до синяков и царапин от ногтей. — Посмотри на меня. Тодороки был так жалок. Тодороки был настолько жалок, что даже не был достоин презрения. Отец, которому он доверился, которому он доверил судьбы сотен человек, который писал, что гордится сыном, нашедшему новый путь для королевства, приложил его лицом о толщу реальности и посыпал сверху его же превратившимися в пепел надеждами. — Как вы нашли этот шалаш? — Бакуго повернулся к ничего не понимающему рыцарю, переводившему взгляд с принца на наездника. — Король дал нам указания, — ответил он. — И получил эти указания он от тебя?! — Бакуго сорвался. Он скинул с себя руки Тодороки, отходя от него назад. — Нет! Я не… — Тодороки сбился на полуслове. Воспоминания о письме, в котором отец просил указать точное местоположение шалаша, чтобы тот перестал беспокоиться, въелись в его глазницы. Тодороки никогда не считал себя наивным. Он всегда был рассудительным и здравомыслящим человеком, готовым несколько раз все перепроверить, тщательно обдумать, прежде чем принять решение. Он не доверял каждому встречному, искал подвох, переняв отцовские качества, которыми руководствовался, когда над ним висел важный вопрос. Тодороки не предполагал, что отец поступит вот так. От желания вгрызться Тодороки Энджи в глотку скрипели зубы и чесались десна. Но это потом, все потом, сейчас… Бакуго, заметивший перемену в его лице, хлестко усмехнулся. — Ублюдок. Все это время ты использовал меня. — Я не использовал тебя! Мой отец… я не знал, что он планирует! Он не писал, что собирается отправиться сюда с армией! Я ду… — Заткнись! — Бакуго трясло от злости и гнева. — Я прошу тебя, поверь мне. — Тодороки сжимал пальцы в кулак, не обращая внимания на режущую боль в ладони; она приводила его в чувства, заставляла говорить, действовать, пытаться убедить Бакуго в том, что он не причастен к плану отца. — Я бы не стал тебе врать. — Ты уже соврал мне! — Бакуго сжимал рукоять кинжала правой рукой, в то время как другой сгибал и разгибал пальцы; Тодороки слышал тихие звуки искр, исходящие из его левой ладони, которые ливень не мог потушить. — Это был единственный раз! Все, что я хотел и хочу, это чтобы ваш народ жил в мире с моим! — Перестань нести чушь! — Бакуго скривился. — Что я должен сделать, чтобы ты поверил мне? — Тодороки опустил колотящиеся от напряжения руки, только сейчас понимая, что почти не дышал; он глубоко и шумно вдохнул, чувствуя боль в рвущихся легких. Бакуго молчал, сверля его взглядом, от которого сворачивалась кровь и являла собой жгучую лаву. Тодороки медленно выгорал изнутри. — Если бы я был заодно с отцом, допустил бы я этого? Чтобы, — он оглянулся на стоящего в оцепенении рыцаря, — чтобы ты увидел весь этот спектакль? Я бы повел тебя сразу к отцу. Придумал бы что-нибудь, но дотащил бы тебя до его лагеря. Зачем стоять и уговаривать тебя послушать меня, если мы можем с этим рыцарем взять тебя в плен? — Хрен вы меня возьмете в плен, — спокойнее сказал он. Искры из его ладони перестали вырываться. Тодороки, сглотнув, снова подошел к нему, стараясь заглянуть в глаза, но тот старательно отводил их и прятал за мокрой челкой. Тодороки хотел зачесать ее назад, оставить руку на затылке и притянуть Бакуго к себе, шепча на ухо извинения за неразумность поступков отца. Он почти потянулся к нему, но одернул себя. — Где ваш король? — спросил Бакуго, кривя губы. — Эй, ублюдок, — посмотрел на рыцаря, сидевшего возле своего друга, еще не пришедшего в сознание. — Дальше к горе, на север. — Что ты собираешься делать? — Могильный холод, от которого закостенели позвонки, пробежался по спине чуть расслабившего Тодороки. — Поговорю с ним один на один. — Бакуго убрал кинжал за пояс, зачесал челку. В его взгляде застыл вызов. — И убью его. Холод забрался под кожу, оплел кости и льдистой коркой покрыл внутренности. — Ты с ума сошел, — произнес фразу на выдохе. — У него армия из лучших воинов на всем материке. — Тодороки схватил его за плечо и встряхнул, удерживая на месте. — Даже если с тобой будет Виорайт, у тебя нет и шанса. — Отвали, — Бакуго попытался скинуть его руку, но Тодороки на этот раз держал крепко, будто от этого зависела судьба мироздания. — Отпусти меня, мать твою! — Я не позволю тебе пойти и умереть. — Я собираюсь прикончить твоего повернутого отца, а не умирать! — Я же сказал, — Тодороки процедил сквозь сжатые зубы. Растерянность сменялась гневом и возводила баррикады. — У него армия! — Да хоть две армии, хоть двадцать две! Мне плевать! — Он вновь попытался оттолкнуть от себя Тодороки, но тот перехватил его руку; Бакуго зарычал. — Ты не понимаешь?! Я не могу это так оставить! — Наездник вырвал руку, отскакивая от покачнувшегося Тодороки. И Тодороки понял: что бы он, Тодороки, ни говорил, как бы ни взывал к голосу разума, как бы ни просил и ни умолял, Бакуго все равно отправится к Энджи Тодороки. Полетит, побежит, доползет. Тодороки видел глаза, горящие стальной уверенностью и жаждой мести за свой народ, и в его голове проносились события последних трех недель, от которых было нестерпимо плохо и хорошо. Что-то наподобие липкой патоки и карамельного меда, обволакивающих своей теплотой и сладостью. От них во рту растворялся сахар и почему-то горчил на языке. Собственная трехнедельная сказка без пиратов, кораблей и сокровищ, конец которой мать не расскажет на свой лад, исправив жестокий и реалистичный конец. Тодороки представлялось то, что могло бы быть. В ярких, но расплывчатых красках, потому что его глаза готовы были наполниться влагой, которую он силился отогнать. Тодороки мог бы научиться вырезать из дерева фигурки (не без помощи Бакуго, потому что он бы сам наверняка поранился), они спалили бы диван (потому что Бакуго не всегда контролировал свою силу), Тодороки бы официально представился его родителям, выучил бы их письменность и наконец увидел бы начало праздника. Бакуго развернулся, собираясь призвать Виорайта. Тодороки понимал: еще немного, и Бакуго ему поверит. Его все еще съедали сомнения, но он был готов поверить. Будет злиться несколько дней, избегать, возможно, просидит на скалах черт знает сколько, но поверит. Тодороки смотрел на его спину и понимал, что либо он сейчас догоняет Бакуго и крепко обнимает, твердя, что он самый дорогой и любимый, после чего они вместе улетают на остров, наплевав на отца и его армию, либо — Ты был прав. Тодороки любил свой народ и не мог позволить отцу и дальше настраивать против родного королевства Олират. — Мне стоит перестать нести чушь. У Тодороки были обязанности как будущего правителя, несшего ответственность за свой народ. — Все зашло слишком далеко. Этого не было в наших планах. Если он покинет Эфен, отец перестанет сдерживать себя и заведет своих же подданых в могилу. Бакуго остановился. — Повтори? Тодороки решил, что лучше Бакуго выместит злость на нем, чем отправится к отцу и умрет. — Я врал тебе, — на одном выдохе произнес принц, сохраняя отстраненное выражение лица, пока он внутри шел трещинами и раскалывался на части. — Слухи о том, что за горным хребтом живет наездник, дошли до нашего королевства. Мы с отцом продумали этот план еще до того, как я отправился в Тарлингтон. Я не был уверен в том, что все удастся, но ты мне легко поверил и доверился. — Тодороки сжал зубы и убрал за спину руки, вцепляясь в раненую ладонь и пуская только переставшую течь кровь. Бакуго повернулся к нему, и Тодороки едва ли не разодрал ладонь до мяса. — Я прошу прощения за причиненные неудобства. Моей целью не было захватывать тебя, но ты сам изволил желание вернуться раньше. Я бы хотел дождать… Бакуго бросился на него, впечатывая спиной в дерево и занося руку для удара. Тодороки закрыл глаза, ожидая обжигающей боли, почувствовал ветер у уха и услышал, как глухой удар кулака пришелся на кору. — И это все? — Тодороки молился о жалящей боли, но вместо нее чувствовал теплоту руки у правого уха. Тодороки не дышал. На всякий случай даже не смотрел в родное лицо, бывшее слишком близко, чтобы придерживаться плана и не сорваться на поцелуй; если бы он знал, что тот, на тропе, будет последним, он бы не расцеплял объятия до тех пор, пока не наступила бы ночь. — Как я могу ударить того, кого... — Бакуго не договорил. Тодороки сильнее стиснул зубы. Бакуго отвернулся и призвал Виорайта. — Если вы хотите войны, вы ее получите. Кроны деревьев зашумели. Темно-красный дракон, появившийся из-за деревьев, опустился на лужайку, ломая крыльями ветви. Рыцарь и его друг, пришедший в себя, смотрели на него, широко раскрыв рты и выпучив глаза. Лошади, привязанные к дереву, испуганно заржали, ударяя по земле копытами. Тодороки, затаив дыхание и осоловело моргая, пытался понять, что Бакуго делал. Куда он собрался лететь? Дракон поднялся над деревьями, свободно взмахивая крыльями. Тодороки внимательно смотрел, боялся сделать вдох, потому что Бакуго мог полететь на север. Бакуго улетел в сторону драконьего острова. Тодороки опустился на мокрую землю, прислоняясь затылком к стволу дерева и наконец позволяя слезам потечь из глаз.

***

— Принц Тодороки? — негромко позвал его подошедший рыцарь, преклоняя колено. Тодороки, справившись с тихой истерикой, из-за которой слиплись ресницы и засуха сковала горло, поднял на него красные глаза. Ливень, продолжающий проливаться на его мокрую макушку, барабанил по листьям и заливал шалаш. Тодороки медленно поднялся, отряхивая штаны от грязи и прилипшей листвы. — Отведите меня к отцу, — приказал он. У него не оставалось времени на то, чтобы продолжать терзаться несбывшимися надеждами и мечтами. Бакуго возвращался на остров и в данный момент был в относительной безопасности, как и старейшина, который еще не отправился в путь. На острове наверняка поднимется паника, и Тодороки только надеялся, что на Бакуго, который привел в родные земли врага, не обозлится вся деревня. Красная меховая накидка осталась лежать в разгромленном шалаше, промокая под ливнем. Тодороки, сидя верхом на предоставленной рыцарем лошади, не мог остановиться от бесконечного прокручивания в голове диалога. Он поступил правильно? Правда? Тодороки сжимал поводья, сжимал зубы и смотрел в никуда, не чувствуя ни злости, ни тоски, ни разочарования. Пустота и сизый дым, опутывающие его со всех сторон и уже успевшие забраться под кожу, под которой выжигалось пепелище, стали с ним одним целым, превратив в тень прошлого себя. Минуя поляну, на которую они приземлились с Бакуго, Тодороки бросил унылый взгляд на пещеру; Бакуго был прав, говоря про бесполезность храма — все это чушь и глупость. Тодороки не обращал внимания на тяжелые взгляды и шепотки рыцарей, лелея надежду, что отец не предал и не обманул его. Обвинял рыцарей, которые не поняли его намерений и трактовали их в угоду подкармливаемым предубеждениям о наездниках. Подсознательно же он понимал, что отец с самого начала не планировал прислушаться к нему. Бакуго переживал из-за того, что Тодороки мог угробить старейшина; кто же знал, что это удастся сделать отцу. Через несколько часов, проведенных в пути, они наконец достигли лагеря. За это время успокоившийся Тодороки, более-менее разобравшийся с тревогами в голове и приведший чувства в состояние унылого беспорядка (часами ранее там стояла глухая разруха), сумел собраться и приготовиться ко встрече с отцом. Лагерь, представший перед ним, впечатлял размахом: выстроенные в ряд палатки, горящие в вечернем отсвете костры, шумные разговоры, витающие над полем, расположенном вдоль горного хребта, были малой частью того, что бросилось в глаза принца. Он, разбирающийся в военном деле и в том, как Энджи Тодороки распределял мощь воинов, пришел к выводу: в лесу оказалась добрая четверть обученного, хорошо вооруженного войска. Шото радостно приветствовали, почтительно кланялись, видя в будущем короле того, кто смог пробраться на драконий остров, проявив храбрость и воспользовавшись острым умом. Шото спрыгнул с лошади, вспоминая, как недавно спрыгивал с Виорайта (совсем недавно все было так хорошо и так спокойно, как не будет уже никогда). Он, глубоко вздохнув, зачесал волосы назад, поправил воротник рубашки и направился ко входу в палатку отца, наступая грязными сапогами в неглубокие лужи. Энджи, одетый в массивные кожаные доспехи, обнаружился за столом с картой, на которой были отмечены знакомые Шото территории; именно о них он имел глупость сообщить (он имел глупость сообщить о многом). Его лоб был нахмурен, пока взгляд бирюзовых глаз внимательно изучал местность, а крепкие руки сжимали край стола. — Отец, — произнес Шото, обращая на себя внимание. Глаза Энджи мгновенно распахнулись, острая улыбка показалась под усами. — Шото. — Он отвернулся от стола, разглядывая сына. — Не ожидал увидеть тебя сегодня. — Как и я тебя. — Шото кусал изнутри щеку, не выдавая желания пройтись кулаками по его довольному лицу. — И долго ты будешь стоять у входа? Проходи, нам есть, что обсудить. — Энджи, показав рукой на стоящий возле стола стул, сел на другой, кладя локоть на стол. Шото сел напротив. Обсудить им действительно было что. Он, откинувшись на стул и скрестив руки на груди, как не делал этого никогда при нечастых разговорах с отцом, позволил себе выждать паузу и осмотреть его, довольного собой. От сочащегося бахвальства и предвкушения скорой победы тянуло гнилью. — Ты сделал неоценимую вещь, отправившись к дикарям, — нарушил молчание Энджи. — Я ценю твою преданность короне. Где тот, кто привез тебя? Где его дракон? В лагере? Ты взял его в плен? Суета отца раздражала и пускала по венам отравляющий сознание яд, от которого перед глазами начинало плыть красным от злости. Тодороки, делая глубокий вдох, медленно выдохнул, не собираясь отвечать на вопросы. — По какой причине ты нарушил обещание? — Какое обещание, Шото? — Обещание того, что ты готов разорвать соглашение с Миофаром и встать на сторону наездников. Энджи Тодороки громогласно рассмеялся, сотрясая тканевые стены палатки. Шото сжал зубы, чувствуя, как вместе с распаляющимся смехом разжигается внутренний гнев. — Ты думал, я соглашусь на такую ересь?! Ты ни черта не понимаешь в политике! — Не тебе говорить о политике, отец. Энджи, нахмурив нос, произнес, окидывая презрительным взглядом напряженного сына: — Я сделал то, что нужно для процветания Эфена. — Ты сделал то, благодаря чему Эфен выроет себе могилу. Крепкий удар кулака пришелся на поверхность стола, отчего полупустой стакан упал, а мелкие фигуры, стоящие на карте, повалились на бок. Шото не вздрогнул, продолжая смотреть на отца и не моргать. Что ж, по-другому быть и не могло. — Как ты смеешь мне это говорить?! — Ты согласился на союз с Миофаром, земли которых уже десять лет хочешь забрать себе, вместо того, чтобы заняться своим королевством. — А что мне предложил ты?! Союз с этими дикарями? Кто в здравом уме будет соглашаться на союз с ними, когда можно было бы забрать их драконов и подчинить себе?! Шото раскрыл рот, мгновенно теряясь. — Ты… ты хотел достать драконов? — А зачем я, по-твоему, заключал союз с Миофаром? Тодороки собирался ответить, что он делал это ради поставки продовольствия. А потом понял: голод народа волновал отца в последнюю очередь. — И ты хотел напасть на Миофар с драконами? Осознавать тот факт, что он недооценил амбиции отца, было, мягко говоря, неприятно. Настолько, что хотелось выть, хвататься за голову и рвать на ней волосы. — Драконы принесли бы Эфену плодородную землю, которой ты так озаботился. И никакая тварь с Олирата не посмела бы вякнуть. — Земля Миофара принадлежит наездникам драконов, — тихо произнес Шото, пытаясь справиться со свалившейся на него правдой. — Она их по праву. — Ну принадлежит, и что дальше? — Энджи беззаботно вскинул бровь. — Ты знал об этом? Кто еще? — Ублюдок с юга. — Почему... — Почему не знал ты? — Энджи чуть приподнялся, чтобы удобнее сесть. — Потому что я к чертям собачьим сжег северную часть библиотеки, в которой хранились последние записи об этом. Когда-то наши предки отлично ладили с этими дикарями, которые доверили свою историю нам. Хорошо, что времена меняются, да, сын? Шото прикрыл глаза, сжимая пальцы в кулаки; переставшая кровоточить рана на ладони вновь дала о себе знать, пачкая рукав рубашки. Его отец с самого начала не собирался сотрудничать ни с Миофаром, ни с наездниками, желая воспользоваться ситуацией и вывернуть ее в свою пользу привычным методом. — А если бы я не вернулся? — Заданный вопрос громким отзвуком саданул по его груди, вынуждая сделать очередной вдох, чтобы перебороть нарастающую боль. — Что бы ты делал в таком случае? — Ты бы погиб на территории Миофара. Я бы имел полное право объявить войну. — Энджи откинулся на спинку стула, глядя на улицу, на которой ливень продолжал заливать землю; то, с каким безразличием он раскрыл план, поразило Шото. — Я бы устраивал войну за мертвого сына. — Ты помешался. — Но ты вернулся со сведениями, — Энджи проигнорировал слова Шото. — И с драконьим наездником, иначе бы ты не смог оказаться здесь в такой короткий срок. Где он? — Король оживился. — В лагере? — Нет. — Перед глазами Шото возник улетающий Бакуго; наверняка данная картина еще долго будет навещать его в кошмарах. — Он улетел, когда понял, что ты собираешься напасть на него. Энджи помрачнел, сжимая пальцы расслабленно лежащей на столе руки, на которой были надеты золотые кольца, в кулак. — Как ты посмел допустить это? Шото почти что с ликованием наблюдал за тем, как план отца рушился, накрываясь каменными плитами. — Он оказался быстрее, чем я думал. Энджи скрипел зубами, шумно дышал, растопырив ноздри. Наверняка в мыслях проклинал тупоголового сына, не способного справиться ни с чем. — Расскажи мне обо всем, что ты узнал на острове и его расположении, — приказал Энджи. «Скалы защищают остров с севера и востока, потому что через них невозможно перебраться без дракона». «Пара десятков драконов. На нашем острове под две сотни людей, поэтому лишь малая часть может позволить себе летать». «В следующем месяце мы собираемся заявиться в Тарлингтон и выгнать их взашей оттуда». — Мне нечего рассказывать, — соврал Шото, не поведя и бровью; если бы отец проводил с ним больше времени, то смог бы заметить, как дрогнули кончики пальцев, крепко вцепившиеся в предплечья. — Наездники оказались на удивление скрытным народом. Энджи резко поднялся, отчего стул, на котором он сидел, повалился на пол. — Не смей мне врать! — закричал он, хватая Шото за ворот рубашки. — Ты не мог находиться несколько дней на острове и не узнать ничего! Тодороки схватил его за руку, пытаясь вырваться, но отец лишь ближе подтащил сына к себе, вынуждая подняться на ноги. — Ты уничтожишь наше королевство, если не переборешь желание устраивать войны, — процедил сквозь зубы Шото, глядя в разъяренное лицо. — Нашему народу нечего есть, за период твоего правления было несколько эпидемий, из-за которых умерли моя мать и брат, соседи нас ненавидят, презирают и боят… — Твой брат встал бы на мою сторону! А ты всегда был неблагодар… — Он бы никогда не встал на твою сторону. Он был лучше тебя, — Шото говорил ему, глядя в раздраженные глаза, в которых проскальзывали вспышки необъятной ненависти. — Твои непомерные амбиции убили его! Энджи, втянув носом воздух, отвел руку в сторону, замахиваясь для удара, и заехал со всей силы Шото в левый глаз, попадая по зрачку ребристым кольцом. Он отшвырнул Шото от себя. Тот, не удержавшись на ногах, упал, повалив с собой стулья и сразу же почувствовав нарастающую боль в левом глазу. Шото, прикасаясь рукой к глазу, ощутил на руке теплую жидкость, которую не мог разглядеть. — Можешь сворачивать лагерь, — произнес он, стискивая зубы от боли. — Наездники ни сегодня, ни завтра не появятся здесь. — Что ты сказал им, Шото? — глухо обратился к нему отец, безразлично смотря на то, как он корчится от боли. — Что ты сказал?! — Ничего. — Тодороки поднял на него правый глаз, отводя руку от изувеченного, бирюзового. — Нам только что объявили войну.