Вакцина от прошлого

      Пока кассир ожидал, когда установится соединение с банком и пройдет оплата по кредитке, я нервно барабанил пальцами по стойке.       …Я — животное? Определенно.       У меня нет терпения? Да…       Но ни за что я не стану заставлять кого-то делать что-то. В конце-то концов!..       — Оплата прошла, — отвлек меня от мыслей кассир. — Спасибо за покупку! Приходите еще!       Я вынужденно улыбнулся в ответ, взял пакет — белоснежный, как и обновка, лежащая в нем, и покинул магазин, в котором никогда прежде не был; куда вряд ли еще загляну. Приобретенный девственно-белый тканевый рулон провел ночь в моем рюкзаке, там же трясся по дороге на работу. У белых воротничков короткий рабочий день! — но не у врачей, по крайней мере не в клинике Роберта, а потому или я рискну всем сегодня, или выгорю молча дотла, ведь возможность лучше в ближайшие дни не представится.       У меня был четкий план. Четкий — пока события развивались в моей голове, пока воображение моделировало накладки, с которыми я ловко справлялся, задействуя смекалку! Вот только в реальности так не бывает, и малейшее отхождение от ожиданий вызывает ступор и панику.       Припарковав спортбайк на уже обычном месте, я прокрался в клинику с рюкзаком на плече. Общий зал ожидания был пуст, место медсестры в регистратуре тоже. Беспрепятственно, без нежеланных свидетелей, я проскользнул в мужской туалет, также безлюдный. В кабинке, скинув рюкзак на опущенную крышку унитаза, я снял тонкую куртку и пиджак (рванул сюда сразу с работы), чуть не повесился на галстуке, от волнения потянув за не тот конец, разделался-таки и с ним, и с рубашкой и оперативно утрамбовал все в рюкзак, вспухший, как спасательный жилет. В кафельной коробке, заполненной эхом и запахом дезинфицирующего чистящего средства, «топлес» было холодно, но мурашки покрыли мои руки не потому. Прежде я не вытворял такое… На что только идиота может толкнуть длительное воздержание с зажженным фитилем влюбленности!..       Из хрустящего пакета я достал медицинский халат и надел его на голый торс. Как ни в чем не бывало, с видом важной птицы, покинул кабинку и остановился с шаром-рюкзаком перед чередой туалетных зеркал. Мда, кое-что я не предусмотрел… Оказывается, такие халаты имеют глубокий вырез между лацканами, так что треугольник обнаженной кожи чуть ли не до конца грудных мышц отчетливо намекал на отсутствие одежды под халатом… На фоне этой «мелочи» офисные черные брюки и остроносые ботинки терялись и особого внимания к себе не привлекали. Ну не могу же я разгуливать как извращенец, ей Богу!.. Решение нашлось простое, но ничуть не изящное: будто смущенная невеста в пеньюаре в первую брачную ночь, я загнул лацканы к центру — придется держать их свободной рукой…       Выйдя из туалета, я закинул рюкзак в камеру хранения, по лестнице взбежал на этаж выше. По пути мне, к счастью, никто не встретился. У кабинета я опять грел уши в течение десятка секунд: за дверью шуршали бумаги, не звучали голоса. Дети редко молчат, так что я сделал вывод, что пациента там нет. И все равно стоило быть осторожным. Потому, приоткрыв дверь, я сунул в широкую щель только голову.       В кресле у стола над кипой медицинских карт сидела знакомая молодая медсестра. Еще не обернувшись, лишь начав поворачиваться, она заговорила:       — Я не понимаю, что написано по последней паци… Оу, — увидела она меня. — Привет!       — При…вет… — чуть стыдливо ответила ей одинокая голова, быстро убедившись, что видно только ее и ни краешка халата.       — А Роберт в процедурной, — улыбчиво опередила девушка мой мысленный вопрос.       — Спасибо, но мне это… ничего не говорит…       — Этажом выше, от лифта налево, первая дверь напротив.       — Благодарю, — кивнула голова, медленно засасываясь обратно в коридор. — Хорошего окончания дня…       — Взаимно!       Лифт был под рукой, однако я в который раз выбрал лестницу: если двери разъедутся в стороны и хоть одна душа увидит меня в этом наряде, возникнут проблемы, ведь я не работаю здесь, а коллектив этой клиники просто не может не знать врачей в лицо. Повстречайся мне кто на лестнице, я хотя бы смогу в момент отвернуться, присесть, мол, завязываю шнурки… Да, идея — хлам, но хоть какой-то выход! — ловушка-лифт же вообще не оставляет возможности скрыться.       Пройдя на нужный этаж, доселе незнакомый, я быстро выискал лифт, единственный ориентир. Слева начинался коридор, с обеих сторон утыканный дверьми. Что там она сказала: «…напротив…» — «…первая напротив…» — напротив чего? Напротив лифта?.. Изнывая от тревоги, я подступил к предполагаемой двери, сжал самыми кончиками пальцев продолговатую ручку, словно боясь оставить отчетливые отпечатки на месте преступления, и та с щелчком опустилась. В узком кабинете без окон вдоль стен стояли шкафы с замутненными стеклами; в нос лез чисто медицинский запах — спирт? Центр помещения от меня скрывала ширма — и не одна, целый закуток из четырех штук, «комната» без правой стенки, где маячила спина в белом халате. Я хотел сперва окликнуть: вдруг ошибся? Но решил немного подождать. И не зря! Отойдя от пустой медицинской кушетки, спрятанной за ширмами, чтобы положить что-то на трехэтажный процедурный стол — металлическую этажерку, врач явил себя, и я узнал любимый затылок. Смелее в разы, я беззвучно раскрыл дверь, встал в проеме, эффектно уперся ладонью в косяк, а второй сделал ручку получившегося «чайника».       — Добрый вечер, коллега! — бархатно вымолвил я, не сдержав счастливой улыбки.       Роберт обернулся уже с приподнятыми бровями, лицо его застыло в еще большем удивлении: он увидел меня — халат — явное отсутствие рубашки под ним — убедился, что хотя бы брюки на мне! — этим изрядно меня повеселив.       — И что это? — снисходительно спросил он, не опуская бровей.       — Крик отчаяния. — Я прикрыл за собой дверь, вальяжно прошел мимо Роберта к кушетке и отщелкнул одну за другой нижние пуговицы халата. — Я категорически против принуждения и всецело пойму твое желание и дальше держать от меня руки подальше, но в таком случае мне придется сделать все самому. Признаться, сил терпеть уже нет.       Нахмурившийся, но улыбающийся, решительно путающий меня, Роберт наблюдал, как я расстегиваю ремень, вытаскиваю его из петель и бросаю себе в ноги.       — Бесстыдник, это детская клиника.       — Долг врача: помогать всем без разбору. Или я ошибаюсь?       Низко взвизгнула молния, без нее ткань тут же разошлась, обтянув по бокам заметно увеличившийся под бельем член. Я расстегнул оставшиеся, верхние, пуговицы халата — Роберт, не моргая, уперся потяжелевшим взором в мою грудь; соски затвердели то ли от холода, то ли от возбуждения: раздеваясь в месте (по моим ощущениям) мало приспособленном для этого, я чувствовал себя на улице, оголяющимся в карикатурном парке в свете фонарей… Роберт громко сглотнул, все же не двигаясь с места. Внимание его было всецело приковано ко мне, к каждому моему движению. Из маленького кармашка брюк, поселившегося в кармане побольше, я достал презерватив и положил его рядом с собой, на кушетку.       — Вдруг пригодится, — улыбчиво пожал я плечами, считывая полную вовлеченность Роберта, но и противоестественное сопротивление, отрицающее любой намек на счастье под предлогом: «Я не заслужил…»       Вскоре на пол переместилась вся моя одежда, кроме медицинского халата, прикрывающего руки, спину — и больше ничего. Откинувшись назад, поперек кушетки, я неторопливо, как можно эстетичнее, надрачивал член. Стыд да овевающая кожу прохлада смешивались в ядреную смесь, при контакте с возбуждением вспенивая последнее до краев. Я задерживал тугое кольцо пальцев на головке, сдвигал к ней крайнюю плоть до предела, как можно крепче сжимал ее, от этого давления ловя дополнительный кайф. Одну ногу я поднял на кушетку, уперся стопой в самый край, тем самым открыв взгляду Роберта до неприличного чувствительную область под мошонкой и овал расслабленных мышц.       — Доктор, от Вас никакой помощи, — обольстительно улыбнулся я, свободной рукой обласкав поджавшиеся яйца.       Не отрывая от меня глаз, Роберт вытянул из настенной металлической коробки тончайшую голубую медицинскую перчатку и ловко, за две секунды, натянул ее на правую кисть. Удовлетворенный чужой сломанной волей, я перевернулся, припал животом к кушетке, спустил на пол лишь одну ногу, коленом второй упираясь в обивку. Прозрачный гель крупной каплей покрыл подушечки облаченных в латекс пальцев. Каждый шаг Роберта ко мне отдавался гулким эхом во взволнованном сердце. Это не одно лишь предвкушение, это страх: в любой момент этого мужчину может опять переклинить, и он прогонит меня домой…       Холод лубриканта, обычно используемого для чисто медицинских нужд, объял секундно сжавшийся сфинктер. Перчатка была отнюдь не теплее, зато левая ладонь Роберта, чуть отодвинувшая ягодицу — приятно натянувшая тем самым анус, — обжигающе горяча… Пара ледяных скользких пальцев вторгалась в тело неторопливо, дюйм за дюймом. Замаскировать томный стон мне удалось судорожным выдохом, разбавившим лед процедурной.       — И часто… ты устраиваешь такие… личные осмотры? — спросил я, только бы понизить градус возбуждения от происходящего, не кончить от первого же умелого прикосновения к простате.       — Ларри, я работаю в детской клинике: за кого меня принимаешь?       Я тихо рассмеялся в ответ, но счастливая улыбка держалась на губах вовсе не из-за услышанного. Впервые за долгое время, а быть может, и за жизнь, в голове, в груди, в каждом нервном окончании взрывался праздничный салют, от разноцветных мерцающих искр коего реальность блекла и фокус смещался на то, что внутри: на ощущения и чувства. Чем ритмичнее пальцы Роберта двигались в тесноте горячих пульсирующих стенок и чем выше поднималась его вторая рука по моему бедру к поясу, тем меньше мыслей оставалось в моем сознании, сужающемся в такт непередаваемой мелодии наслаждения. Слова, произносить которые я страшился и лишь потому не спешил, искали путь на поверхность, как термит сквозь древесину; как ручей, понемногу упорно пробивающий ход через горную породу. В первую очередь — чтоб не сорваться, я прервал Роберта, быстро оказался коленями на морозном кафельном полу. С нетерпеливой свирепостью расправился с ремнем чужих брюк. Пожалуй, лучший, честнейший комплимент из возможных — вставший на тебя член, выскальзывающий из-под сдерживающей его широкой резинки трусов…       Я подошел бы к желанному аперитиву неторопливо, вдоволь вылизав член, но сейчас нуждался в том, чтобы буквально заткнуть себе рот и не ляпнуть слащавость, способную отпугнуть поддавшегося импульсу Роберта. Со второго размашистого движения головой я вогнал член в горло, кончиком носа прижался к лобку. Рвотный рефлекс не сработал — дело давней привычки; пока хватает воздуха в легких, Роберт у меня в плену… Шумно сдернутая с руки перчатка упала на пол, горячие пальцы закрались в волосы у меня на затылке. С губ, поцеловать которые я еще с того (первого и последнего) раза не смел, слетел мычащий стон, когда мое горло начало ритмично сокращаться в намеренных попытках сглотнуть. Двигаться вновь пришлось мне, возможно, потому, что Роберт как врач осознавал, к каким плачевным последствиям может привести самодурство партнера, жадно получающего глубокий минет. Я не позволял узкой головке вернуться на язык, пытал Роберта жаром тесного горла, пока разгоряченный воздух не наэлектризовала озвученная им шепотом брань. Только тогда я выпустил, наконец, член изо рта, с громким вдохом откинулся назад. На нижней губе и подбородке блестела вязкая слюна, часть нее впиталась в брюки Роберта — под ширинкой темнело пятно; с моего члена к полу толстой нитью тянулась смазка. Еще толком не отдышавшись, я вслепую зачерпнул с кушетки одеревеневшими пальцами презерватив: на коленях, в одном лишь расстегнутом медицинском халате, отогнутом назад, как плащ, я протянул возвышающемуся надо мной Роберту с подрагивающим членом наголо контрацептив, словно в извращенном предложении руки и сердца. В его наполовину прикрытых глазах клубилась давно застоявшаяся страсть, в моих — сгорающими в атмосфере звездами мигала мольба чистой похоти… Бережно взяв из моих пальцев презерватив, Роберт руками — не зубами, как сделал бы любой «альфа-самец», — надорвал упаковку. С облегчением и ликованием на сердце! — я взобрался обратно на кушетку, случайно задел змея-ремень, зазвеневшего бляшкой по кафелю. Будто на массажном столе, я лег на живот, член оказался между разведенными ногами, белый халат свесился к полу, более не скрывающий спину от лопаток и ниже.       Роберт не стал раздеваться, лишь приспустил штаны, облачив член в ребристый латекс да добавив к его смазке имеющийся гель. Едва врач разместился поверх моих бедер, холодная от лубриканта головка мазнула меж ягодиц, и я сперто выдохнул в подложенные под щеку предплечья. Несмотря на основательную подготовку пальцами, член входил туго, медленное продвижение его в глубину отдавалось смесью привычного, в чем-то извращенного удовольствия и легкой тупой боли. Левой рукой Роберт стиснул сзади мою шею, окончательно обездвижил меня давлением на нее и бедра. Член вошел чуть ли не до краев презерватива — и столь же неспешно двинулся назад, по-садистски медленно стимулируя сфинктер каждой неровностью ребристого кондома… Толчки вперед приобретали пылкость, решительность, в то время как движения назад сохраняли изощренную растянутость во времени, и эта бездна между «внутрь» и «наружу» очень скоро заставила мои ослабевшие ноги едва заметно дрожать… Дыхание Роберта неуклонно тяжелело, мое же, участившееся, балансировало на грани стонов. В такой позе я не мог дотянуться до собственного члена, подтекающего предэякулятом на кушетку, а Роберт и не думал мне помочь; потерявший возможность удовлетворить себя, практически лишенный одежды вне безопасного дома, прижатый к кушетке весом мужчины, повелительно входящего в меня до предела, я прощался с контролем над мыслями и телом, отдавался животному, отупляющему удовольствию без остатка…       Дверь в процедурную с щелчком распахнулась! Сердце ухнуло в никуда, но очередной толчок, сладкое терзание простаты, вернул его обратно под ребра.       — Роберт?.. — спросила из-за ширмы медсестра. Побледневший от волнения, я видел не только ее темный силуэт на фоне коридорного света, но бирюзовую форму, часть лица — через тонкий вертикальный зазор между ширмами.       — Не входите, у меня осмотр, — хладнокровно ответил Роберт — и ускорил ритм, сравнял головокружительно короткую длительность движений внутрь и наружу! Я впился зубами в запястье, не до крови, но до боли существенной, все же не способной перекрыть искры наслаждения в голове. Нельзя… проронить… ни звука… что при таком темпе просто невозможно! Я сойду с ума!..       — Извините, что отвлекаю, но у меня вопрос по карте: не могу прочесть…       — Это подождет, — мягко произнес Роберт, немного запыхавшись, по-прежнему со звериной безжалостностью имея меня да властно держа за загривок!..       — Мне нужно уже сейчас закончить со всем этим… Я могу на секунду подойти…       …О черт, только не это!..       — …или Вы ко мне выйдите ненадолго?       — Три минуты… обождет… — поставил он интонацией точку, в последний миг — я почувствовал это — подавив стон.       Медсестра сделала шаг за порог, дверь закрылась, но оба мы знали: она стоит там, в считанных шагах от нас, и услышит, если вдруг мы все-таки дадим нашим голосам волю…       Роберт дал мне свободу, отстранился на дальний конец кушетки, явно не собираясь заканчивать начатое — не веря, что я сумею сдержаться. Вот только я с его решением был не согласен: сжав его острые плечи в крепких, но бережных объятиях, я впился в его губы, самовольно опустился разработанной задницей на желающий того же член… Чтобы поддерживать ритм и равновесие, мне пришлось откинуться назад, ладонями упереться в кушетку; взгляду Роберта был открыт весь я: напряженные мышцы груди и пресса, подпрыгивающий из-за моих скорых сбивчивых движений член и издающий пошлые влажные звуки анус, непрестанно вбиваясь в который, член Роберта взбивал лубрикант… Его смазанная остатками геля правая рука обхватила мой член, спустилась до основания, где пальцы до томного пульсирования крови сжали ствол, и вернулась к набухшему венчику. Снова и снова ласка от Роберта совпадала с моими рывками. Отчетливо ощущающий приближение оргазма, я уронил голову, уперся мутным взором в плиточный подвесной потолок. Стоны долгожданного блаженства приходилось проглатывать, отчего дыхание, и без того сумбурное, превращалось в похрипывающие обрывки. В такой ситуации кончать с одухотворенным модельным лицом было просто невозможно! — я стиснул зубы, словно превозмогал небывалую боль, на самом деле разбиваясь на мельчайшие радужные осколки! Сперма заляпала мне живот, благо на одежду Роберта не попала, к еще большему моему счастью, начавшего кончать ровно в этот момент: из-за меня, страдающего под прессом фейерверка дьявольски сладких ощущений!..       Я не знал, уложились ли мы в три минуты или справились значительно позже; соскользнув с члена, я шумно рухнул спиной на содрогнувшуюся кушетку, голый, покрытый каплями пота, забрызганный спермой, использующий мятый халат, свисающий с широких плеч, как простыню. Роберт быстро встал с кушетки, организованно привел себя в порядок и вышел в коридор, оставив меня наедине с коробкой салфеток, целую гору коих я минутой позже, придя в себя, перевел — заполнил маленькую металлическую урну для медицинских отходов доверху. За дверью, я слышал, велась рабочая беседа вполголоса. К моменту, когда она завершилась, я опять был в штанах, носках, ботинках и, разумеется, халате.       Роберт вернулся в процедурную мрачнее тучи. К сожалению, вряд ли расстроился так из-за собственного неразборчивого почерка в чьей-то истории болезни. Я не знал, с чего начать разговор, так что последовал новому импульсу:       — Я думал, сейчас все медицинские штуки ведутся в электронном виде…       — Обычно да, — бесцветно ответил он, пройдя к кушетке и опустившись на самый ее край, — но не когда у тебя на приеме ребенок впервые: чтобы печатать, я вынужден был бы сидеть к пациентке спиной, а наладить контакт со стеснительными детьми и так непросто…       — Ясно, — случайно обронил я шаблон, отыскал у ног Роберта ремень, практически уползший под кушетку, и вернул в петли брюк.       — Ты романтизируешь меня, — прогремело могильной плитой, упавшей на утрамбованную кладбищенскую землю. От удивления я так и не застегнул ремень, и он повис параллельно моим ослабевшим рукам. Такой тон не к добру…       — Это… разговор о Нике?.. — осторожно спросил я и присел рядом.       — Да. Я знаю, что звучу как заевшая пластинка, но таким и буду — бессчетное количество раз, пока тебе это не осточертеет. И даже больше!..       — Я понимаю, — поймал я, кивнувший, его недоверчивый взгляд. — Думаю, что понимаю. После несчастного случая с той девушкой в магазине, которую ты спас, я не мог переключиться мысленно ни на что другое, вне зависимости от происходящего вокруг. Возвращался к случившемуся снова и снова. И смог разорвать этот замкнутый круг лишь потому, что рядом оказался человек, прекрасно знающий, каково это — не быть способным кому-то помочь; чувствовать себя совершенно бессильным, пока другой находится на грани жизни и смерти… Разумеется, моя ситуация и рядом с твоей не стояла! Но разница, я думаю, будет во времени, которое потребуется на принятие травматичного опыта…       Он держался за край кушетки, подсознательно выискивая опору надежнее, — я тоже. И сдвинув правую руку на несколько дюймов, я нашел пальцы Роберта, вплел свои меж них.       — На это могут потребоваться годы, — признал я, глядя на шкаф впереди, — но я терпеливый. Когда дело не касается секса, видимо… — упаднически подытожил я, и справа послышался тихий смешок, вмиг избавивший душу от чудовищной ноши.       — Самонадеянно, — просто ответил Роберт.       — Не спорю. Но что мешает попробовать? Конечно, никто не знает, как жизнь дальше сложится… И все-таки.       К двери приближалось шуршание швабры — оно напомнило, что время общее, земное, не останавливалось ни на секунду, в отличие от нашего с Робертом.       — Ты сходишь за моей одеждой?.. Она в камере хранения. — Блеснул на моей ладони маленький стальной ключ.       — А потом?       — Хочу кофе. И китайской еды.       Роберт взял ключ со слабой улыбкой, молча дошел до двери и остановился перед ней, как если бы внезапно позабыл, как пользоваться ручкой.       — …Бога ради, купи уже второй шлем, раз мне, видимо, придется ездить с тобой на мотоцикле до конца своих дней…       — Поищу белый с красным крестом. Или лучше с принтом головы плюшевого медведя?       Ухмылкой я светил ему в спину. Наконец, Роберт покинул процедурную, но прежде, чем дверь закрылась, я успел различить:       — Второй вариант мне нравится больше…