Вакцина от прошлого

      Медленно, как человек с парализованными ногами, Роберт, опираясь только на руки, перебрался с края стола в стоящее рядом кресло. Все его лицо, кроме губ, выражало острую боль, неудержимо поднимающуюся с глубокого дна на поверхность, в то время как губы слабо тронуло тепло ностальгии. Эта призрачная полуулыбка была сродни рисунку на стекле, что мешает рассмотреть нечто более значимое по ту сторону глянца и холода…       — С самого детства я хотел стать врачом: не как другие дети, а серьезно. Обожал медицинские брошюры и справочники, учебники по биологии и анатомии и — о, чудо! — нашел человека, который был так же увлечен медициной, что и я. Я познакомился с Ником в четырнадцать, и с тех пор мы не расставались, даже, закончив школу, отправились вместе на медицинский факультет.       У меня разомкнулись губы: очевиднейший вопрос рвался наружу, но до чего же страшно было прервать рассказ Роберта, ненароком ранить его, разозлить… Он заметил это прежде, чем я успел захлопнуть рот, и вопросительно поднял брови.       — Прости, что перебиваю, но… ты был… в Ника влюблен?..       — Нет, — меланхолично качнул он головой и повторил: — Нет. То была чистая дружба. Ник был мне как брат, которого у меня, к сожалению, никогда не было. Мы строили наивные планы о том, как выучимся, станем прекрасными специалистами и вылечим своих родных: я — бабушку, а он — старшую сестру. Я не успел: заботившаяся обо мне с младенчества бабушка скончалась, а Ник…       Роберт потух. В следующую секунду явил очередной проблеск ностальгии, сработавший как почти полностью севшая батарейка: оживляющая подергивающуюся игрушку, но совсем ненадолго.       — Мы закончили обучение вместе. Наш общий наставник пристроил нас в хирургию. Мы оба подавали большие надежды. Ник в шутку всегда говорил, что иметь друга-хирурга, будучи хирургом, удобно: мол, если с ним что-то случится, его прооперирую я, а если со мной, то он меня. И это действительно успокаивало! Если кому-то в то время я и должен был бы доверить свою жизнь, то только Нику.       Как за окном не осталось ни частицы дневного света, так и с лица Роберта сошли все следы когда-то счастливого прошлого. Сквозь меня, сквозь стену кабинета, сквозь немногочисленные минувшие годы и нынешнего себя он смотрел в момент, поставивший крест на его размеренной жизни.       — Я никогда не любил шумные сборища, пусть сейчас эти слова и звучат как жалкое оправдание… — поник он. — Но я правда в тот вечер хотел остаться дома. А Ник присылал сообщения, все звонил и звонил, потом приехал к съемной квартире, где я тогда жил, и у меня уже не осталось возможности твердо ему отказать. Мы поехали на вечеринку бывшего сокурсника. У Ника была машина, старая, подержанная, он меня привез. Мы надрались в хлам, — горько усмехнулся коленям Роберт. Неосознанно я повторил его смешок, приглушенный, отдушину для боли. — Он общался с людьми, со старыми приятелями и «потенциальными друзьями», как он всегда называл незнакомцев, пел, танцевал, пил, а я делал только последнее, потому что Ник подливал мне снова и снова. В итоге я просто перестал пить, лишь опускал губы в полный пивной бокал и глотал воздух, когда Ник на меня смотрел. Уже было за два часа ночи, когда нам пришлось быстро покинуть чужой дом, потому что Ника вырвало в дорогую восточную вазу, — смеялся Роберт и морщился, словно при всяком движении нутра в мясо впивалась колючая проволока. — Мы не могли ехать на машине Ника, так как были пьяны. Он предложил заночевать в авто, а я отказался, сказал, что двухчасовая прогулка меня протрезвит и так я смогу поспать уже дома. Я уговаривал Ника остаться, не бросать машину, но его было не переспорить; редко мне это удавалось за годы нашей дружбы… Помню, — нахмурился Роберт, неизменно глядя в никуда, — темные ели кругом… вдоль широкой дороги. Там весь район такой, дикий, практически лес, отделенный от города кольцом… железной дороги… Ник перекинул руку мне через плечо, горланил что-то спьяну, счастливый, улыбка от уха до уха, а ноги заплетались, так что я его порой чуть ли не на себе тащил. Мы добрели до железной дороги, пересекающей проезжую часть. Там не было ни предупредительных знаков, ни светофоров, ни шлагбаумов — ничего… Ник споткнулся о рельсы, я удержал его, хотел сойти вместе с ним с железнодорожных путей, но Ник оттолкнул меня, опустился на четвереньки меж соседних шпал, и его опять вырвало. Он стоял так с закрытыми глазами, уперев ладони в ледяные грязные рельсы, бледный, как Смерть. Его дыхание было сбивчивым, на мой голос он не реагировал, не мог ни сосредоточиться, ни в принципе соображать. Признаки алкогольного отравления налицо. Но я был слишком пьян, чтобы понять это, думал, вот-вот тошнота отпустит его, он сам поднимется и мы сойдем с путей… И вот тогда-то мы услышали шум… шум приближающегося поезда…       Роберт походил на загнувшийся внутрь сухой лист: голова была опущена, плечи ссутулились, спина колесом. То ли бремя пережитого давило на него сверху и справиться с чудовищным весом он был не в состоянии, то ли всеми усилиями защищал еле живое, едва бьющееся сердце, потому и согнулся над ним, прикрыл подрагивающим из-за судорожного дыхания телом.       — …Это был товарняк с выключенными буферными фонарями. Рельсы вибрировали от грохота колес. Я сперва попятился, но увидел, что Ник не собирается подниматься! — а поезд был уже близко… Я зашел обратно на рельсы, схватил Ника за шкирку, потащил за собой. Он был куда тяжелее меня, еще и цеплялся за рельсы пальцами, не осознавая, что я пытаюсь его спасти!.. Я видел поезд, мчащийся на нас… От шума закладывало уши, от страха — мышцы слабели, все тело — немело!.. Что было сил я дернул Ника с рельсов, сам упал на покрытую выбоинами старую дорогу; товарные вагоны, сменяющие друг друга под адский скрежет, слились в грохочущую стену!..       Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть — застрял где-то посередине, остолбенев. Роберт выглядел так плохо, словно переживал описанное вновь: бледный, измученный, дрожащими руками скрывающий лицо.       — Когда я упал, ударился затылком об асфальт: все, что видел, двоилось, качалось, расслаивалось… Ночное небо, верхушки близрастущих елей… грузовые вагоны… Тишина наступила внезапно, будто меня оглушило взрывом гранаты, — поезд умчался прочь. Первым делом, еще не до конца придя в чувства, я согнул в коленях ноги, чтобы почувствовать их, каждый палец — убедиться, что все на месте… слишком близко к рельсам я был… Повернув голову налево, я увидел Ника… Он лежал на спине, смотрел на черное небо так же, как и я несколькими секундами ранее; рот был открыт, глаза — еще шире. Он морщился, непрестанно моргал: не понимал, что происходит сейчас и что случилось… Он боялся двигаться, возможно, тоже был дезориентирован после удара головой. Лишь слабо кулаки сжимал и разжимал… Он лежал ближе к рельсам, чем я… Я… Я не смог перед поездом вытащить его с путей… Я пополз к нему, опуская взгляд: внизу его футболка была окровавлена, а ниже нее…       Роберт со всхлипом вжался грудью в колени, обхватил виски в надежде хотя бы сейчас выдавить прочь кошмарную картину. Меня душил ком в горле, кожу мучал несуществующий холод. Сколь бы я ни сопротивлялся, перед глазами все равно возник невыносимый образ: перепачканные в пыли кишки, выпадающие из перерубленного тела… Меня замутило, голова ухнула куда-то в темноту, но усилием воли я остался в реальности, чтобы Роберта не бросать одного.       — Господи Боже… — обронил я, зажав ладонью побледневшие губы.       — …Он… пока не понял, что случилось… Не чувствовал боли… Я не мог позволить ему понять и увидеть… почувствовать все!.. Я… — Его спина сотрясалась. Голос дрожал. — Я… Я свернул ему шею… Я убил Ника… — поднял Роберт на меня покрасневшие от слез глаза. В белках поселился ужас, вообразить который я был не в силах. Я не мог шелохнуться, окаменел с шоком на меловом лице. — К-когда люди с вечеринки начали разъезжаться, нас нашли, вызвали скорую, полицию… Я рассказал все, я рассказывал снова и снова, каждую деталь чудовищного поступка, который совершил! А они меня будто не слушали! Меня поблагодарили родители Ника… Поблагодарили — за то, что я убил их ребенка!.. Суд присяжных меня оправдал единогласно! Они как будто не поняли ни одного моего чертового слова!.. Какое-то время я пробыл в психушке, но и это было не наказание, а лечение, помощь, — с отчетливым омерзением в голосе повторил Роберт услышанные когда-то слова. — Все делали вид, что все в порядке, что я совершил какой-то акт героизма, когда на самом деле! — убил… После бесчестного количества психотерапий ни о чем я попытался вернуться к тому, что было раньше… к тому единственному, что у меня осталось. К работе. Но на первой же операции мне стало плохо и, едва увидев внутренности пациента, я упал в обморок; операцию провели без меня. Если б в тот момент я упал не просто на пол, а зацепил бы что-нибудь, пациент мог бы умереть… Я не осмелился рисковать чужой жизнью еще раз: ушел из хирургии, выбрал направление, максимально далекое от того, чем я занимался ранее… Старшая сестра Ника вскоре после того, как его не стало, скончалась от рака, таки добившего ее. Их родители остались одни. Они до сих пор мне благодарны, — с едким осуждением выдавил он, — поэтому я с ними не вижусь, пересылаю чеки — все свободные деньги, — поддерживая их. Что, разумеется, никогда не искупит того, что я сделал… Ничто не искупит…       Мы сидели в тишине. Быть может, столь же пугающей, как та, что последовала сразу же за грохотом товарного поезда… Скрипнуло кресло на колесиках: Роберт откинулся на спинку, запястьями вытер глаза и застыл так, с приложенными к лицу руками, на какое-то время, запрокинув голову. Меня колотило. Так сильно, что свободные края одежды колыхались от автоматной очереди сердечного ритма.       — Уходи… — разлепил губы Роберт.       — Что?..       — Разве не этого ты сейчас хочешь? Я даю тебе возможность поступить так, как следует сделать любому, узнавшему правду…       — Ника… можно было спасти? — решительно — уж насколько мог после услышанного — спросил я. Не было нужды оправдывать Роберта в своих глазах, но в его собственных — за это я был обязан побороться.       — Нет… — Роберт уронил руки на колени, словно превратился в одного из своих медвежат. — И он бы… не смог дождаться скорой…       — И где же здесь тогда убийство?       — И ты туда же… — цыкнул он, от боли зажмурившись.       Покачиваясь, ведь слабость в ногах после леденящего душу рассказа никуда не исчезла, я оставил кушетку и опустился на колени перед креслом, сжал подлокотники до белизны ватных пальцев. Я хотел, чтобы Роберт смотрел мне в глаза, наивно полагал, что так мои слова обретут бóльшую убедительность. Роберт тоже это понимал и потому игнорировал мое присутствие, угрюмо уставился в далекое окно.       — Задача врача — не только лечение пациента, но и облегчение его смерти в случае, если болезнь неизлечима. Ты сам сказал: иначе помочь ему было нельзя. Твой друг не заслуживал осознать произошедшее, в агонии провести последние минуты жизни… — Дважды остановив себя, на третий я все-таки отыскал пальцами влажные от пота ладони Роберта и сжал их бережно, крепко, чтобы он ощутил тепло, заботу человека, что уже стоял перед ним на коленях. — Ты не убийца в традиционном понимании слова: не негодяй, не злодей. Тебе лишь пришлось сделать правильный выбор в чудовищной ситуации: пожертвовать своими чувствами, чтобы позаботиться о том, кого ты любил…       Роберт сидел передо мной, но был по-прежнему далек, прикованный взором к оконному стеклу. Его эмоциональность, разбивающая нас обоих, сменилась непроницаемым холодом, что ранил только меня. Медленно он вытянул одну руку из моей хватки, подпер ею подбородок и губы; вторая милосердно осталась в клетке моих пальцев. Я знал, что не смогу убедить Роберта в том, что он отказался принять, услышав от родителей покойного, судьи, психотерапевта и еще черт знает кого. Я и не рассчитывал убедить его с первого раза: я не настолько особенный, чтоб подобное было в моей власти. Оно вообще невозможно. Но вода точит камень. Мало-помалу. Шажок за шажком. Теперь я знал, в чем было дело, — Роберт открылся мне, а это уже дорогого стоит. И в качестве признательности за откровенность и доверие я склонился к его рукам…       К рукам не убийцы. Сердечного ангела.       …и губами прижался к угловатым фарфоровым костяшкам. Наконец, Роберт перевел на меня взор, головой так и не двинув, потому теперь взирал на меня, на первый взгляд, высокомерно, сверху вниз, однако я чувствовал истинную подоплеку: как бы сильно Роберт ни старался от меня эмоционально отдалиться, ему это не удавалось.       — Зачем я тебе? — предельно серьезно осведомился он. — Поломанный, разбитый. Замаранный кровью. Провалившийся по пояс в гнилые доски давно заброшенного дома, из которого все никак не выберусь наружу…       Я молча целовал его ладонь. С внутренней стороны. С тыльной. Приподняв, я вложил в нее свою щеку, желая ощутить горячую пульсацию сердца. Лед неощутимо таял, белизна сходила с наших лиц. Роберт пока еще не смел улыбаться, очищенный, обновленный слезами, но уголки губ его были направлены вверх.       — Хочешь остаться? Даже если между нами ничего не будет? Ни объятий влюбленных. Ни поцелуев. Ни тем более секса.       Я улыбнулся тому, как просто Роберт прочел меня. Не спорю, я из того типа людей, которым секс очень важен, первоочереднее выражения чувств. Но если так подумать…       — …я остаюсь не ради секса, — мотнул я головой, продолжая прижимать расслабленную ладонь Роберта к своей щеке. — Я на него и не рассчитывал все это время. Я остаюсь из-за наших прогулок. Посиделок в ресторанах, кафе. Разговоров обо всем на свете. Впервые в жизни я готов довольствоваться малым, что об очень многом говорит…       Он не менялся в лице, лишь сглотнул. Я слишком напираю со своими речами Ромео?.. Решив сдать назад, я аккуратно выпустил его руку, но она не опустилась на колено, откуда я ее и похитил, а скользнула по щеке за ухо, пальцы запустив в волосы. Вновь скрипнуло кресло. Роберт наклонился ко мне, боящемуся лишний раз вздрогнуть, вздохнуть; вторая ладонь ошпарила мои лицо и ухо. Я хотел ожидать до последнего, однако терпения столько не имел, потому подался навстречу приближающемуся Роберту. Из-за этого обоих поцелуй настиг внезапно. Я вцепился в его руки, не желая позволять отдаляться; к счастью, Роберт и не думал прерывать поцелуй. С невинной нерешительностью, на которую, думал, я уже не способен, мы мягко смыкали губы раз за разом, и этой легкой нежности, тем не менее сбивающей дыхание и биение сердец, все не было конца. Я привык не к таким поцелуям, но боялся лизнуть его губы в намеке на французский поцелуй. Буквально только что я не смел мечтать и об этом, а теперь не мог унять продравшую глаза жадность: раз Роберт сделал первый шаг к телесности наших отношений, между нами возможно и большее, я надеюсь, пусть явно не сейчас.       Видимо, последние силы Роберт истратил на то, чтобы вознаградить меня за нежность, терпение и упорство. Он не воспротивился, когда я сказал: «Пойдем. Пора домой». Без протестов, покинув здание клиники, последовал со мной на парковку. Послушно надел протянутый шлем и занял место на спортбайке позади меня. Я ехал по заполненным машинами улицам вечернего города как можно плавнее, на светофорах грел одной ладонью руки Роберта, сцепленные вокруг моего пояса. Выбирал путь до его дома, избегая соседства с наземным метро, порой — через темные узкие переулки, стены коих тотчас покрывали грязные брызги из-под колес «Ducati».       Я подвез его до дома. Хотел на этом остановиться, но побоялся, что в таком состоянии Роберт может до квартиры, элементарно, не добраться, потому поднялся с ним до двери. Он отпер квартиру, вошел — и оставил дверь нараспашку. «Намека тоньше не придумаешь!» — усмехнулся я и закрыл дверь сам. Изнутри. Роберт не говорил ни слова, ни пока я готовил ужин, а сам он шил, ни пока мы вместе ели, сидя на диване в свете мельтешащего кадрами телевизора. Я мыл посуду, с сожалением признавая, что как только поставлю тарелку в сушилку, придется отправляться восвояси… Однако в гостиной на диване меня поджидали простыня, подушка и вязаный плед; Роберт уже ушел в спальню, куда я сунуть нос, конечно же, ни за что не решусь. Не в такой день. Не после столь драгоценного подарка. Не когда Роберт в полном раздрае. Хотя, признаться, к концу ужина, мне показалось, грозовые тучи над его макушкой немного посветлели, и молнии сверкали уже не так жутко.       Я проснулся под шкворчание яичницы да ее аппетитный аромат, доносящийся с кухни. Ленивое утреннее солнце разбрызгивало лучи на диван, столик и пол. Пока я рылся в воспоминаниях минувшего вечера, чтобы выставить их в верной последовательности, плита погрузилась в сон, большая яичница из четырех яиц справедливо поделилась между двумя тарелками, занятыми суховатым белым хлебом и томатами-черри. Заспанный, взъерошенный, с утренним дыханием и сонным песком в уголках глаз, я сидел на не просто смятой — перекрученной втрое простыне, чесал макушку, мял шею, лицо растирал, безуспешно проигрывал зевоте. Заснул лишь пару часиков назад, застрявший между Адом (рассказом Роберта) и Раем (первым поцелуем длинною в несколько блаженных минут).       — Я не знал, надо ли тебя будить, — впервые после пребывания в клинике заговорил Роберт, и я поднял на него, свежего, ухоженного, покрасневшие глаза.       — Да ничего… — с хрипотцой выдохнул я в сторону от собеседника.       На столик приземлились два подноса: на каждом — тарелка с завтраком, кружка кофе, салфетка, вилка и нож. Последний предмет я проигнорировал — дай Бог вилку удержать спросонья. Утренняя документалка про тропические леса заполнила тишину, больше на меня не давящую, естественную и теплую, как плед, который грел этой ночью.       После завтрака, благо Роберт дал мне одноразовые станок и зубную щетку, я привел себя в порядок, расчесался пальцами, скрюченными в звериную когтистую лапу, и готов был — теперь уж точно — уходить. Я обувался у двери под сосредоточенным взглядом хозяина дома, потом он вдруг отошел на минуту, а вернувшись, без единого слова напялил на мой мизинец пластиковое кольцо с большой конфетой вместо камня. Роберт выглядел до того серьезно, что я жевал губы, чтоб не оскорбить его смехом. В итоге не стерпел и спросил:       — Можно его пососать?       — Разумеется, — чуть удивленно ответил тот.       — А леденец?       Мы смотрели друг другу в глаза, быть может, с полминуты: я — бесстыдно горящий пошлостью, Роберт — с восковым бесчувственным лицом. Наконец, как тает лед под жаром солнца, так и его губы неторопливо потянулись в стороны, сверкнули белые зубы, и с тихим придыханием Роберт-таки рассмеялся. Я не видел его улыбку будто целую вечность…       — Это глупо, — лучезарно ответил он и кивнул на дверь.       — И все равно смешно! — вставил я, пятясь в коридор лестничной клетки. — А знаешь, как говорят: в каждой шутке доля правды…       Дверь захлопнулась перед моим носом, но последнее, что я увидел, было солнечное, лишенное тяжких дум лицо Роберта, а это однозначно победа!